Пятая камера
Шрифт:
Оно, слов нет, образованность ихняя капиталы зашибает им, а только это что ж? Выходит, он лучше мине знает, как и что я сделал?
Кривой глядит на мелькающие под руками следователя страницы "дела" и думает: "А ловко я ему загнул, я могу, даром, что мужик. Ты на испуг Якова не бери".
– Вот видишь, -говорит следователь, -темно в твоем деле. Делай, как хочешь, но я советую сознаться.
– Да, вить самый я безвинный. Темный, что и говорить, всякий обидит миня. Ослобоните, ваше благородие. Старый я.
Кривой глядит на следователя и подмигивает ему:
–
– Да пойми ты: тебя люди видели с лошадьми.
– Удивительно мине!
– Чему тут удивляться? Слушай...
Следователь шуршит страницами и пересказывает "дело": он, Кривой, отравил собак и вывел четырех лошадей; на опушке его увидели охотники и погнались за ним;
у озера он броеил трех лошадей, на четвертой поскакал дальше, был ранен в ногу, упал с лошади и спрятался в хворост.
– Вот. Да и вообще промышлял ты лошадками.
– Да кому вы верите? А что покойник батюшка, дай им бог царство небесное, промышляли, так я тут не причина. Нет их в живых, они сами перед господом ответ будут держать. А на озеро охотиться я шел, слабость это моя.
– Ты ехал, а не шел. И ружья при тебе не было.
– Кинул. Я вить пужливый. Слышу-кричат, палят, затрясся-и давай бог ноги. Так, поди, и пропало ружье:
в пенек я его куда-то, в трухловину пихнул. Самый я безвинный! Ослобоните, вот как отблагодарю, право...
И Кривой опять подмигивает следователю:
– Вот истинный бог, я не постою, ничего не пожалею.
Следователь сердито спрашивает:
– Не хочешь сознаться?
– Правду говорю, как перед богом... вить, ваше благородие...
Кривой порывается упасть на колени. Следователь кричит, конвойный берет Кривого за локти и толкает в переднюю:
– Будет, будет тебе....
VIII
– Ну, что, помогла молитва?
Обрубок тоскливо машет рукой.
– Вот видишь, - соболезнует Узколоб.
– Говорил я, возьми молитву у Кузьки и у надзирателя. Одна мимо, другая, гляди, зацепила бы.
– Значит, молитва надзирателя может помогать?
– подбегает Кузька.
– Пьет он нашу кровь, собакой стоит над нами, а молитва его может помогать?
– Я... да ты стой, я говорю, надо бы на случай взять...
– На случай! Тоже арестанты! Вы настоящих арестантов и не видали. И ты гляди у меня!
– грозит Кузька Обрубку.
– Не вертись. Какую молитву брал у меня?
– Известно, чего уж.
– Нет, ты стой. Ты говори. За ускорение дела брал?
Ага! Следователь дело закончил? А ты что, за семь фунтов сахару хотел выйти на волю? Я тебя насквозь вижу: не помогла, мол, молитва, платить не станут
– Заплачу, подавись!
– У меня глотка большая, а ты не заплати только...
– Трясусь весь.
– Трясись! Ну, трясись!
– зеленеет Кузька и бьет Обрубка по уху. Трясись! Думаешь, карцера боюсь?
На, подхватывай!
Обрубок кидается на Кузьку. Арестанты спинами заслоняют волчок. Обрубок хочет схватить Кузьку, а тот извивается и наносит ему удар за ударом. Дверь вздрагивает, и все отбегают от нее:
Надзиратель распахивает дверь
и вызывает Обрубка:– Собирайся до суда на волю.
Избитый Обрубок хватает вещи, кричит:
– Кузька, до поверки передачу принесу!
– и в пояс всем кланяется. Прощайте, братцы. Спасибо, Кузька!
– Повесься на своем спасибо!
– Не серчай, я живым духом.
Многие глядят на Кузьку и шепчутся:
– Вот ведь как, а?
– Смеялись, а молитва помогла...
Кузька притворяется злым и торжествующе думает:
"Ага, теперь я вас, чертей серых, постригу".
IX
Клочкова и Узколоба повели на суд, и камера нетерпеливо ждет их. У стены то и дело становится" кто-нибудь на колени, на его плечи подсаживают другого, и тот глядит через мутное окно на дорогу:
– Не-эт, не видно еще.
– Узнать бы, алой ли суд?
Под вечер в глубине коридора раздается:
– Ведут!
Все вскакивают и зовут Кузьку:
– Иди, ты скорей узнаешь.
– Эх, все труса празднуете!
Кузька взбирается на плечи, глядит на шагающую по дороге партию арестантов и качает головой:
– Не ладно что-то: носы повесили.
– Марш с окон!
– от ворот кричит надзиратель.
– Лай, лай, в сторожа возьму, -лениво отзывается Кузька.
Скрипит калитка. Партия входит во двор, и из окон несется:
– Ну, как?
– Ванька, что?
– Полтора рот.
– Узколоб?
– Пять каторги.
– А бабы?
– По году тюрьмы.
– Святой, эй?
– Два с половиной арестантских рот.
– Спускай!
– командует Кузька.
– Никого не оправдали. По закону, значит. Ну, я хоть крал, а Клочков, Узколоб, Бурмистров? Чтоб им провалиться с законом вместе!
Арестанты подавленно разбирают пахнущий кашей кипяток. Похрустывает сахар, из чайников в чашки журчат бурые струйки. В нижнем этаже раздается удар молотка по наковальне. Арестанты настораживаются.
– Заковывают тех, кто каторгу получил, и нашего Узколоба.
Звенья кандалов дребезжат на наковальне. Лязг цепей с лестницы врывается в коридор и все ближе, ближе. Гремит дверь, входят Клочков и закованный Узколоб.
– С подарками к вам.
Узколоб улыбается и будто спрашивает: "Ну, хорош я?"
– А подкандальники и ремни где?
– спрашивают его.
– Не дали, завтра, говорят.
– Эх, ты, а еще каторжник! А ты, святой, что?
– Да что, -разводит руками Клочков, -и меня господа к делу определили.
– Значит, чорт большую силу имеет?
– Тут ему самое разгулянье.
Клочков вздыхает.
– Пойдем чай пить, -берет его под-руку Кривой.
– Не милуют нас. Пей, на вот бублик.
– Спасибо. Прямо самого себя жалко стало. Я им правду говорю, и они видят же, понимают, а сами в эту самую арестантскую роту. Это меря-то, старика, а? Образованные...
– Образованные! Пока учится и голодует, так такой чувствительный, по политике шибает, а выучился-хлоп!
– он уже следователь, а там судья. Политику по боку, закон в зубы и душит, фамилии не спрашивает. Окрутит тебя, в могилу положит-не ворошись. Вот тебе и образованные.