Путанабус
Шрифт:
– Жорик, может не надо?
– раздался в ухе дрожащий голос Були.
– Сам не хочу. Но так вышло. Смотрите внимательно, как я упал - это сигнал: всем огонь. До этого никому не стрелять. Ясно всем?
– и через паузу, - Роза, что у врагов слышно?
Роза сидела у широкополосного сканера в замаскированном на обратном скате автобусе, от которого с нашей позиции видна была только антенна, торчащая среди деревьев.
– Пулеметчику приказали глаз с тебя не спускать.
– Всё?
– Всё. Будет что ещё - сообщу.
– Добро. Отбой.
–
– Тут я.
– На тебе пулемётчик.
– Куда тебе его?
– Куда угодно, лишь бы сразу наповал. Отбой
Выглянул из-за куста. Картина всё та же. Храбрые парни, однако. Как бы сам в такой ситуации себя вел, откровенно говоря, не знаю.
Поднял мегафон.
– Большой камень впереди себя видишь? Стрелка у него. Идет от вас один. Без оружия, - вроде всё сказал.
– Ништяк, - крикнул этот Ваха, и стал снимать с себя черный жилет-разгрузку.
Когда он сделал два шага от "дефендера", я снова сказал в мегафон.
– Пистолет тоже оставь.
Ваха вернулся, отстегнул от пояса кобуру и положи её в машину.
Валун стоял ближе ко мне, чем к нему. Большая такая каменюка, высотою чуть больше метра и метра полтора в ширину. Прямо у "дороги", если можно так выразиться.
Ваха уже шел к месту стрелки, а я всё тормозил. Давно уже надо было встать и пойти к камню, но руки и ноги отказывались подчиняться мне, как парализованные. Одновременно пробила мелкая трясучка.
Вдруг я понял, какой я маленький, слабый и ничтожный по сравнению этим миром, с обеими известными мне мирами, со всей Вселенной, наконец, - тварь, букашка. Но букашка, которая отчаянно цепляется за свою никчемную жизнь, как за высшую ценность Бытия. И всё в ней кричит каждой клеточкой: ЖИТЬ!!! ЖИТЬ ХОЧУ!!!!
Просто жить, несмотря ни на что.
Ух, ты? Я оказывается трус поганый. Раньше не знал.
У Геннадия Полоки, в "Интервенции", герой, которого гениально сыграл Владимир Высоцкий, говорит такую сентенцию: "В контрразведке тебе сначала передоложат папиросу, а потом жизнь. Папиросу взять можно, а вот жизнь - нет".
А мне СТАШНО!
ЖУТКО страшно!
ХОЧУ взять жизнь!
ЖИЗНЬ!!!
А тут надо вот так вот: взять и ВСТАТЬ ПОД ПУЛЕМЁТ.
Не оставить себе ни единого, даже призрачного шанса остаться в живых.
Чтобы этот пулемет навертел во мне много-много мелких дырок.
ВО МНЕ!!!
Не поручусь за точность цитирования Полоки, но эта мысль настолько пронзила меня до пяток, что заставила впервые в жизни обратиться к Богу с молитвой.
"Боже, - взывал я, молча, - Если ты только есть! Помоги мне сохранить пасомых моих, чтобы они имели хотя бы возможность припасть к стопам твоим. Они бляди и грешницы, но не ты ли сам предпочёл раскаявшуюся блудницу Магдалину тем бабам, которые никогда не грешили? Я пытался убежать, но не смог. Я пытался всех обхитрить, но не сумел. Меня догнали. Меня обхитрили. Боже, укрепи мою мышцу, укрепи мой дух, ибо, сам я слаб. Дай силы мне, ибо я всего лишь человек, а не Ремба голливудская".
Отложив в сторону карабин, лежа, отстегнул подсумок с
магазинами, вынул хромированный кольт из кобуры, передернул затвор и засунул его за пояс на спине. "Когда ни помирать, а всё день терять!" - говорили мои предки.Потом, кряхтя и мелко дрожа, встал на колени. Никто не стрелял, но вставал из-за своего укрытия, с обречённым чувством бойца, поднимающегося в атаку под ураганным огнем противника.
Жутко захотелось продлить это мгновение, впитать в себя окружающий лик чужой Природы, обнять своих девчат, но, увидев, что переговорщик от бандитов прошёл уже половину расстояния до валуна, торопливо перекрестился, быстро поднялся на ноги, опустил шемах на шею и пошел к этому чёртову камню сам, подрагивая поджилками.
В голове полная шизофрения. С одной стороны я, молча, продолжал истово молиться, то есть совершал "умное делание" для укрепления своего слабого, как оказалось, духа. А с другой, в той же голове, билась, постоянно натыкаясь на внутренние кости черепа, фраза из песни Сергеева "тут старшой Крупенников встал, как на парад", взывая к оплакиванию моей никчемной тушки, которая очень скоро станет дырявым чучелком.
И вдруг, на очередном трудном шаге, за одно мгновение ясно осознал, что я уже мёртв. Меня больше нет в этом мире. А если я мертв, то, какого хрена, буду эту блатную мразь страшиться. Он меня второй раз убить уже не сможет.
"Спасибо тебе, Боже", - поблагодарил мысленно, - "Спасибо, что пришёл на помощь. Спасибо что не оставил меня в этот трудный час".
И я, мертвый, остановился, не доходя шага до валуна, держа его слева от себя.
На душе вдруг стало спокойно и легко. И дрожь исчезла.
Когда Ваха не дошел пяти метров до валуна, я сказал.
– Стой там. Ещё шаг и мой снайпер сделает в твоей башке лишнюю дырку для вентиляции.
– Ай-вай, и руку даже не пожмешь?
– покачал Ваха головой, однако остановился, хотя и сделал лишний шаг.
Был он коренаст, хотя и не маленького роста. Силён и поджар. Суровый супостат. Светлые глаза. Рыжий волос, щетина на подбородке рыжая. Даже ресницы и те - рыжие. Кавказец. Явно горец - там много рыжих. Да почти каждый "черный" кавказский народ заявляет, что настоящие их представители рыжие и светлоглазые.
– Ещё чего, - ответил я брезгливо, - Может ты горлом трипперный. Законтачусь ещё ненароком. Что сказать хотел - говори.
Ваха смерил меня с ног до головы злым глазом. Поморщился. Сказал, презрительно, как констатировал чего-то или отвечая незримому сейчас оппоненту.
– И чего в тебе бояться?
– Неизвестного, - ответил я.
– Ну, ну...
– Ваха с сомнением покачал головой, - Значит так... Девок оставляешь здесь. Всех. Сам берёшь хабар с автобусом и пиздуешь на все стороны. Предложение более, чем щедрое. Цени.
– Больно ты борзой, как посмотрю, - сказал, глядя ему в переносицу, - А может в Одессе ЛЮДИ за нас СЛОВО скажут. Что ты на это?
– В Одессе тебя никто не ждёт. Проверено.
– Не там проверял. Не твой уровень. Ты слишком мелко плаваешь, шестёрка.