Чтение онлайн

– Ой, а тебе не сказали? Я-то валерьянку попью. Но в аптеке должны были сказать… В таком состоянии меня вообще нельзя ни пугать, ни злить. Только заботиться. И жалеть.

И хлопает ресницами. Как наивная дурочка из рекламы. Как будто не она меня довела до точки, а я её обидел.

Сидит, невинная, вся такая воздушная, сука. Щёчки румяные, глаза блестят.

Это меня сейчас нахуй разводят? Или я окончательно ёбнулся?

Внутри жжёт. Хочется рявкнуть. Хочется… Хуй знает. Всё сразу. Потому что я не понимаю, что в ней бесит сильнее – эти ресницы или

этот взгляд.

Или то, что я купился. И продолжаю. Смотрю. И не отвожу глаз.

Пиздец какой-то. Сомнение гложет крысой изнутри.

Чую – пиздёж. Не могу доказать, но нутро орёт. Разводят нахуй. По-женски.

Красиво так, что доказательств нет. И при этом ведь шарю, что подобного не прописывают.

Или…

– Не пизди, – цежу, прищурившись.

– Я серьёзно, – пожимает плечами. – Это предписание врачей, Самир. Ну, знаешь… Заботиться, опекать. Не рычать. Не зыркать зло. Чай готовить с лимончиком. Желательно не угрожать, не хватать за запястья, не приставать. А то гормоны буянят, всё расстраивает…

Я палю на неё. Не моргаю. Словно в параллельную реальность попал. Сомнение внутри херачит.

Блядь.

Ну наеб же, откровенный. Явно наваливает всякой херни.

Но смотрит так искренне. Её оливковые глаза распахнуты, смотрят честно-честно.

Пташка накручивает на палец рыжую прядь, взмахивает длинными ресницами. Губы свои ебучие выпячивает.

Как будто она одновременно и издевается, и не совсем врёт.

Сука. Да не могут ведь так пиздеть. Реально, блядь, вот это всё – по расписанию? Прописано? Одобрено министерством ебанутой нежности?

Внутри всё клокочет. То ли ржать охота, то ли рычать. Как будто кто-то взял и вывернул всё нутро.

– Так смотреть тоже нельзя, – фыркает она.

– Как, бля? – рычу.

– Как будто ты меня сверлишь взглядом. Сверлом туда-сюда.

– Я другим сверлом туда-сюда обычно, пташка.

– А? Что? О-о-о… Самир!

Она вскакивает на кровати, как ошпаренная. Лицо моментально краснеет. Щёки пылают, губы приоткрываются, глаза расширяются.

Такая обиженная, смущённая, всполошённая вся.

Её грудь вздымается от резких вдохов. Пыхтит, недовольно фыркает. И смотрит так обиженно-вызывающе, что в штанах всё крепнет.

Я ухмыляюсь. Это пиздец как сочно. Когда она краснеет. Когда смущается. Когда на секунду теряется.

По позвоночнику жаром идёт. Заводит. Дёргает внутри, желая давить сильнее. Доводить девчонку.

Получать её реакцию. Вкушать. Наслаждаться тем, как кожа на шее наливается красным. По цвету едва с волосами не сходится.

– Пошлить тоже нельзя, – бурчит она, надув губы.

– А вот щас точно пиздишь, – усмехаюсь.

– Нет. Просто всё равно зря. Ничего не будет. И… А ты когда там обратно в тюрьму?

Ебать. Как обухом по затылку. Сучка. Решила, что быстро от меня избавиться и спокойно жить будет?

Не. Нихера.

Такого счастья ей не привалит.

Я, вашу мать, в аптеку гонял. За это девчонке придётся расплачиваться со всех сторон.

– Прогоняешь, пташка? – цежу. – Не переживай.

Встретиться нам ничто не помешает. Ничего не меняется.

– В плане? – она нервно сглатывает.

– Когда вернусь в тюрягу – ты будешь приезжать ко мне. Без вариантов. Поняла? Ты от меня никуда не денешься.

Глазища пташки округляются. Губы выпячивает, тянет тоненькое «о». И смотрит так, будто я уже трахать начинаю.

Эти самые губища её, пухлые, розовые, – дрожат. Слегка. Так, что свет на них играет.

Смотрит. Блядскими глазами своими смотрит. Не отрывается.

Девчонка начинает дышать чаще. И грудь у неё, под этой дурацкой, простой маечкой – не грудь, а беда. Формами такими круглыми, наглыми, даже через ткань видно, где сосок упирается.

Дышит – и поднимается, опускается. Ритм задаёт. Пунктир пошлый на всю её тощую, но с такими вот обманными выпуклостями, фигурку.

Желание накатывает ударом. Резко, тупо, остро. Всё внутри сжимается в один тугой, раскалённый узел в паху.

Член, сука, камнем становится. Тянет, ноет, требует. Проще трахнуть. Нахуй все эти танцы с бубном, с приездами, с разговорами.

Повалить её тут же. Взять. Жёстко. Грубо. И меня отпустило бы. Попустило.

Эта постоянная тяга, назойливая, как зубная боль, – она бы вышла из меня вместе с этим.

Вышла и оставила пустоту. Нормальную, спокойную пустоту, а не вот это кипящее пойло из злости и похоти.

Заебало, что член, сука, встаёт как штык, стоит колом, будто мне восемнадцать. От хлопка ресниц, блядь!

– Ну что молчишь? – рычу я. – Ответа нет? Или уже в мыслях, как на свидания будешь приезжать, платьица новые для зоны примерять?

Заебала. Своей этой тишиной. Своими реакциями. Тем, как смотрит. Как молчит. Как губу прикусывает, когда думает.

Блядь. Ненавижу это.

Внутри так херачит, что будто кипятком изнутри облили. Не просто злит – трясёт, выворачивает. Давит в грудной клетке, пульс в висках гудит, в зубах скрип.

Нахуй блядь. Всё.

– Я по делам поеду, – рявкаю, разворачиваясь к двери. – Ты сидишь здесь. Дёрнешься – тебе пиздец. Поняла?

– Ну… – тянет она, неуверенно. – А если…

– Без «если», пташка. Ты достаточно уже проверяла мою выдержку. Специально для тебя клетку сюда закажу. Поняла?

Она дёргает плечами, ничего не отвечает. Лишь пыхтит, как будто её обидели. Отлично. Значит, дошло.

Выламываюсь из её комнаты. Сквозняк, дверь хлопает о стену. Всё бесит.

Сука.

Вот какого, блядь, хуя она такая туго доходящая?

Сказал нормально – нихуя. Надо, чтобы гаркнул. Чтобы через стену донёс. Чтобы внутри у неё дрогнуло, тогда мозги включаются.

И вот за это особенно злость в башке кипит. Потому что приходится. Потому что нельзя с ней иначе.

Потому что иначе – она делает вид, что не понимает. Специально. Всё пытается вывернуться.

Прощупать, насколько можно отодвинуть мои границы.