Чтение онлайн

– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.

– А разве там плохо готовят?

– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.

– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!

– Самойлов?

От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.

Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?

В груди уже пульсирует. Не просто раздражение –

злость. Жгучая. Прямая. Плотная, как цемент.

Разрывает терпение на шматки, обжигая самое нутро. Выкручивает злость на максимум.

Сука. Я ему чётко сказал, чтобы держался от моей девки подальше. Пусть себе свою чумную найдёт.

Не послушал? Отлично. Значит, блядь, по-другому ему мысль донесу.

– Ты дальше с ним общаешься? – цежу.

Давай, пташка. Продолжай. Дай мне повод заодно разобраться, с кем ты ещё «умения» свои демонстрировала.

– Он пока не звонил, – она качает головой. – Но оценил, я уверена! И похвалил! Так что я могу быть помощницей.

– Твой максимум — помогать мне со стояком, – бросаю.

– Ты… Ужасный. Отвратительный. Обесценивающий!

Она вскакивает. Стул отъезжает назад со скрипом. Пташка стоит – маленькая, растрёпанная, с трясущимися плечами.

Губа подрагивает. Глаза блестят. Ещё секунда – и слёзы хлынут.

Пальцы судорожно сжимаются. Смотрит на меня, как на чудовище. И от этого внутри щёлкает.

Блядь. Вот поэтому я с бабами в долгую и не иду. Потому что потом вот это – сопли, губы, слёзы.

И тягущее ощущение внутри, что ты хуйню натворил.

– Сядь, – чеканю.

– Не сяду, – мотает головой, всхлипывает. – Я…

– Сядь, пташка. Согласен, хуёво фразу сформулировал. Перегнул.

Она смотрит. Молча. Губы дрожат. Нижняя уже чуть поджата, но всё равно подрагтвает.

У пташки заебись способность. Один взгляд – и я себя ебанатом чувствую.

Блядь. Выдыхаю. Медленно. Глубоко. Потому что знаю – одно неверное слово сейчас, и у неё начнётся истерика.

А я не умею в такие разговоры. Меня с них тошнит. Всегда тошнило.

– Извиняюсь, – выдавливаю. – Это была хуёвая ремарка. Не сомневаюсь, что ты дохера в чём ещё талантливая.

Она моргает. Смотрит, будто не верит, что это прозвучало.

– Это очень неприятно, Самир, – шепчет тихо.

– И я не из приятных людей, пташка. Давай так. Скажи, чё тебе надо – я это организую. В качестве извинений.

Всё просто. Деньги, вещи, помощь – не вопрос. Сделаю. Откуплюсь. Закрою. Забыли.

Так всегда проще. Без соплей. Без душевных разговоров. Без вины, которую потом неделю носишь.

Всё в этом мире можно решить. Или купить. Или убрать.

И мне не надо разбирать чужую боль, если могу просто перекрыть её какой-то подачкой.

Пташка кривит губы, смотрит на меня недовольно. Пыхтит тише, будто собирает слова на ответ.

Уже готовлюсь к тому, что сейчас в отказ пойдёт. Притворится, что ей ничего не надо.

Мол, выше моих подачек и вообще не об этом.

Я ж знаю эту породу. Привыкли лапками своими

выскальзывать, глазки строить, а как к делу – так сразу в слёзы и «я ж не такая».

– О, – пташка приоткрывает губы, голос тихий, но ровный. – Хорошо. Договорились.

И у меня внутри будто замыкание происходит. В мозгу коротит.

Чего, блядь?

Я на неё смотрю и не верю. Я ж уже заготовил целую тираду, чтобы уведить.

Практически как сейчас будет ломаться, как надо переехать, дожать, додавить… А она удивила.

В очередной раз весь план сломала.

– Я даже знаю, что хочу, – она прищуривается, и уголок губ чуть дёргается. – И ты это выполнишь, раз пообещал.

– Хуйню ты загадала, – недовольно бурчит Барс. – Лучше бы шмотки или бряскальца попросила.

Я не могу сдержать улыбку. Она просачивается сквозь кожу, поднимается откуда-то из грудной клетки, тёплая, дерзкая, настоящая.

Господи, он такой… Ну такой нахмуренный, до нелепого злой.

Щёки вспыхивают, я тут же прикусываю губу, отворачиваюсь, пряча эту глупую, идиотски-радостную гримасу.

Поворачиваюсь обратно к кофемашине, нажимаю кнопки. Моторчик гудит, и по капле, по одной, коричневая жидкость стекает в кружку.

Густой аромат свежего кофе тут же заполняет комнату, будто обволакивает, касается кожи.

Я не понимаю, почему мне так хорошо. Хорошо рядом с этим хмурым, огромным, пугающим мужчиной.

Сейчас он сидит, ворчит себе под нос, мрачнее грозы, а я чувствую, как под рёбрами бурлит не страх, а что-то другое.

Может, я просто выспалась? А может, с ума схожу. Или просто впервые за долгое время – в безопасности.

И даже пою себе под нос. Негромко, чуть слышно, почти шёпотом.

Поворачиваю оладьи на сковородке, следя, чтобы не пригорели. Вдыхаю сладкий аромат.

– Я теперь понимаю, почему Самойлов мог тебя хвалить, – скалится Барс. – С тобой нихера сделки нельзя заключать.

– Эй!

Я резко поворачиваюсь, лопатка в руке застыла. В горле – взрыв: раздражение, обида, желание дать пощёчину этим словам.

Но в это же время где-то глубоко внутри тёплый шорох: маленькое довольство, почти смущение, от того, что Самир меня похвалил.

Было больно вчера. Его слова – резанули, как стеклом. Не потому, что он хотел обидеть – у него свой стиль, это его язык – но удар попал точно в цель.

– Между прочим, всё честно, – я взмахиваю лопаткой, тесто брызжет, и пар поднимается к носу. – Ясно? Ты сказал всё, что я хочу? Ну я и озвучила.

– Но ты, бляха, выкрутила всё, – бросает Барс. – Пиздец. Не ожидал от тебя такого.

– Футболка тебе, знаешь ли, очень идёт.

– Мне идёт трахать тебя.

Я замираю. Как только его пошлость прорывается в воздух, словно шлёпает по лопаткам, я резко отворачиваюсь, будто меня ударило током.

Щёки вспыхивают, уши моментально наливаются жаром, и, чёрт побери, я ненавижу то, как резко во мне всё реагирует.