Провал резидентуры
Шрифт:
– Ну, теперь проскочим, - отчаянно разворачивает машину Веном.
На небольшой скорости он проходит засыпанный землей участок у пылающего грузовика. На обочине, повиснув на ограждении разгромленной позиции ПВО, неподвижно темнеет сержант, который только что махал жезлом. Жезл в его руке, касаясь земли, все еще светится. Вверху тяжко ревут моторы десантных самолетов. Машина устремляется по шоссе в сторону города, а я сообщаю:
– Береговая охрана у столицы и на траверзе порта Шенаины вступила в бой с десантными судами противника.
Веном резко тормозит.
–
Глава седьмая. ЕФРЕЙТОР
– Господин офицер, - говорю и вижу, что погон на нем нет. Отставник? Такой молодой?
– Да, - раздраженно оборачивается. Ух, и здоровый.
– Господин офицер, - говорю, - где комендатура? Мне туда явиться приказано, я в отпуске, а она переехала куда-то...
– Великие черные боги всем сонмом!
– орет он вдруг так, что у меня аж в ушах звенит.
– Мне бы кто объяснил в этом дурдоме что-нибудь! Ты что, ефрейтор, не видишь - сейчас бомбить будут? Воздушная тревога, слышишь?
– Так точно, слышу, господин офицер, - говорю в отчаянии, - а что ж мне-то делать, господин офицер?
Тут та баба, которая с ним, сержант-береговик, как его за рукав схватит:
– Барон, да быстрее, слышите?
Моторы ревут в небе, не наши моторы, народ по темной улице бежит, все орут, сирена воет, и тут он меня как тоже за рукав схватит:
– Да за мной же, ефрейтор! Ты что, окаменел или очумел?
Только побежали куда-то - бубух! бубух!
– в порту ударило, и сразу видно - огонь до неба. И началась бомбежка, да еще и ПВО со всех перекрестков как вдарит!
Вот век я ему благодарен буду, спас он меня от верной гибели: рванул меня во двор, а там - в дворовое убежище. Баба его туда первая прыгает, потом беляка своего, мальчишку, он туда толкает, потом меня, очумевшего и обалдевшего - никогда я еще в городе под бомбежку не попадал; потом сам он прыгает и стал дверь задраивать ,а комендант нас толкает, толкает, с-старый хрыч, толкает бабу, с-сука, меня толкает (беляком брезгует, видно - на фронте не был), и орет:
– Здесь только для жильцов дома номер семьдесят, слышите? Покиньте убежище!
Тут барон дверь кончает задраивать да как заорет:
– Ма-а-алчать! Не р-рразговаривать, запасной сержант! Я - барон Рриоо! Под суд пойдете! Под тр-рибунал! Лично р-расстреляю!
Запасной сержант, перечница старая, струхнул, задний ход дает:
– Будете у двери стоять.
– Не волнуйтесь, - отвечает барон так надменно, как одни благородные говорят, - женщин и детей поднимать с места я не стану.
А смотрю я вглубь убежища - черные боги всем сонмом, что ж это делается! Женщины с детьми, девчонки, старухи... Мужиков - человек пять, два и те все инвалиды. Все сидят на нарах серые-пресерые, ведь сколько уж лет налетов не было, с первого вторжения, все уж, видно, забыть успели - что это за ужас, налеты то есть.
–
Ну, - говорит барон, - ефрейтор, фамилия как?– Ефрейтор Дал Ликва, - отвечаю.
И только я это сказал - боги всемогущие! Вот тут уж я решил, что настал конец окончательный, вернее, чем на фронте. Бомба во двор упала!
Все кругом как обрушится! Вой, визг, вопли, слезы. Свет погас, пылью цементной весь рот забило.
Голос барона - уверенный, властный, какой только у благородных бывает:
– Ти-х-хаа!
И ведь что значит - сила благородного чернокожего человека: затихли! Не то чтобы все и не то чтобы совсем, но, по крайней мере, бабы наши тыловые перестали сами себя воплями заводить.
– Где фонарь?
– кричит барон, и тут я наконец вспоминаю, кто такой барон Рриоо: это же наш космолетчик, который последнюю атомную ракету сбил за Красной луной.
– Здесь, здесь фонарь, господин офицер, - отвечают ему женщины торопливо; где-то в клубах цементной пыли желтым конусом зажигается фонарь, и его передают барону. Он обводит лучом убежище: в проход рухнула балка, из-под нее торчат ноги. Это комендант, та самая тыловая крыса запасная, которая тут толкалась минуту назад. Напрочь его раздавило.
– Люди, ощупайте, спросите друг друга: раненые, убитые есть?
Тут плач и вопли почти совсем стихают, и выясняется, что, кроме коменданта, все живы, только многих ушибло штукатуркой, которая почти вся рухнула. Даже серьезно пораненных нет.
А мы четверо - господин барон, его баба (да нет, видно, она все же не баба, а вовсе дама, хоть и в форме береговухи), его белячок - белее белого со страху - и я - мы, оказывается, самые целые, потому как в проеме двери стояли.
Тут барон принимается командовать, и вот уже все успокоены, фонарь освещает потолок, а мы с ним отжимаем дверь, и он мне говорит:
– Ну что, ефрейтор, на разведку сходишь?
А его белячок, видно, застыдился, что струсил, и говорит:
– Господин барон, а мне можно?
А я ему говорю:
– Ну, пошли вдвоем.
И мы вылезаем. Темень там непроглядная: света нет нигде, но видно, что дом устоял, только стекла кое-где звенят - повышибало стекла, конечно. Глаза к темноте привыкли - вижу: за домом, где, помнится, сквер был - воронка. Вот оно куда бабахнуло!
Тут я суюсь в подворотню - на улицу, значит. Никого. В порту взрывы, пальба. На окраинах пальба. И слышу я, понимаешь, смаргудские пулеметы - больно звук характерный: не как у наших ручных - кы-гы-гы-гы-гы, а так вот - ча-ча-ча-ча-ча. Десант, значит!
Ах ты, бог ты мой Мамуба, покровитель солдат, думаю, надоуми!
И вижу - гонит по улице на велосипеде беляк-военсила. Посыльный, значит.
Я - своему белячку:
– Ну-кось, белый брат, перехвати его!
Белячок высовывается и как завопит:
– Цви гайр, бел шамоат, куцу хуну!
– мол, по-ихнему, белый брат, стой сюда, что делается, скажи!
А белый, не тормозя, орет:
– На северной окраине и в порту - десант! Приказ командующего - всем на юг выходить! Понял? Всем на юг бечь!