Простые люди
Шрифт:
— Молодец, Федя.
Федор шумно вздохнул, и ему мучительно захотелось курить.
Совещание закончилось на второй день в три часа дня. Поезд отходил в десять, делать было нечего. После обеда Головенко с Федором пошли прогуляться по городу. Они поднялись по Суйфунской улице, миновали рынок и пошли по Сухановской улице, чтобы полюбоваться городом с высоты. Опустившись на травянистый склон сопки, они прилегли под тенистой ивой.
Отсюда хорошо была видна бухта; город, уходящий увалистым мысом в море; лес мачт океанских кораблей, ажурные колонны кранов. Надсадно отдуваясь, паровоз тащил из порта
По Ленинской улице, хорошо видной отсюда, бесшумно катились автомобили, бесконечными потоками шли люди.
Степан вынул из кармана газету.
Совещание, на котором они присутствовали, прошло в очень тревожной обстановке. Отгремела гроза на западе — Германия капитулировала, и победное знамя, водруженное советским солдатом над рейхстагом, реяло в берлинском небе. Но на востоке борьба еще кипела. Разгоралось пламя освободительной войны на Филиппинах, в Бирме; дрались с исконным врагом героические солдаты легендарного китайского полководца Чжу Дэ и корейские партизаны.
Четыре державы предъявили империалистической Японии требование о безоговорочной капитуляции. Сообщение об этом приводилось во всех сегодняшних газетах.
— Как думаешь, капитулируют? — спросил Федор, покусывая сухой и горький стебель травинки.
— Вряд ли, — ответил Головенко. — Слишком самоуверенны японцы, самоуверенны до наглости.
Головенко усмехнулся. Федор сбоку посмотрел на него.
— А все-таки они должны понять, что сила и право не на их стороне.
— Если не капитулируют, придется воевать, — сказал Головенко. — Мы честно выполним свой союзнический долг. Думается, что это будет правильно. А?
Федор, сдвинув белесые, выгоревшие на солнце брови, о чем-то думал, нервно покусывая травинку.
— Ты когда думаешь, Степан Петрович, начинать уборку?
— А вот, как приеду. Завтра, послезавтра. Машины должны быть уже в поле.
— Я хочу попросить у тебя пару конных жаток, комбайнов у нас нехватит. Молотилки есть, а вот жаток…
Головенко поднялся. Они вышли на улицу и медленно пошли в город.
— Не сомневайся, Федор. Ты справишься и без моей помощи, хотя пару жаток я тебе дам. Если с очисткой зерна будет плохо, вези к нам, тебе по пути на заготпункт. А у нас сортировки электричеством будут крутиться.
— Что, устроил? — оживленно спросил Федор.
— Все в порядке. Кое-что, правда, пришлось переделать, пришлось увеличить диаметр ведущего шкива, машина давала неполное число оборотов. Теперь все нормально.
Около киоска толпились люди.
— Выпьем, Степан Петрович, по кружечке пива, пить хочется.
Головенко заглянул через головы людей в пивной киоск.
В белой тужурке, с расстегнутыми верхними пуговицами, открывавшими татуированную грудь, хозяйничал Подсекин. Лицо его было потно, черные пряди волос налипли на лоб.
— Граждане, не задерживайте кружечки, — услышал знакомый голос и Федор. Он заглянул через плечо Головенко. В это время Подсекин увидел их. Широкая улыбка расползлась по лицу, он радостно закивал головой:
— Давайте, давайте поближе. Граждане, пропустите, пожалуйста,
представителей из района.Подсекин с артистической ловкостью поставил перед ними две кружки пива:
— Свеженького, милости прошу, Степан Петрович, Федя…
— Ты что: здесь работаешь? — угрюмо спросил Федор.
— А как же, второй месяц. Граждане — кружечки, кружечки…
И, обращаясь к Федору и Головенко:
— Вам повторить?
Головенко допил пиво, положил деньги на прилавок. Подсекин отодвинул их:
— И не думайте, я вас угощаю.
— Не своим угощаешь, — буркнул Федор и потащил Головенко за локоть от киоска в сторону.
Головенко усмехнулся.
— Вот человек! Здесь и то…
Он не договорил.
У здания крайкома партии они расстались. Головенко вошел в вестибюль. По ковровой дорожке широкой лестницы он стал подниматься на шестой этаж; шел, задумавшись о предстоящей беседе. Разговор предстоял о переводе его на краевую работу, от которой он отказался. Станишин предупредил его об этом.
На лестнице он столкнулся с Пустынцевым. Заврайзо с сумрачным лицом спускался по лестнице. Увидев Головенко, он кивнул ему, задержался и, подумав, протянул руку.
— Слышал? — сказал он, насильно выдавливая улыбку. — У вас новый заврайзо будет.
— Чего вдруг? — спросил Головенко.
Пустынцев приподнял на голове фуражку и надвинул ее на глаза.
— Агронома присылают. Не гожусь, оказался неграмотным. А ведь восемнадцать лет руководящей работы!
Головенко без сочувствия глядел на его мешковатую, в сером костюме фигуру. Один язычок застегнутого отложного воротничка белой рубашки в полоску топорщился кверху.
— Ну и что же вы? Куда вас назначают?
— Меня, паря, на агрокурсы, на учебу. Думал, к сорока подошло — поздно учиться, а вот видишь!
— Довольны, конечно?
— Как тебе сказать. Конечно, грамотёшки не хватает.
Пустынцев округлил глаза и взял Головенко за пуговицу пиджака. Потом лицо его болезненно сморщилось.
— Наломал дров я тогда с твоим Бобровым и с этим Дубовецким. Не ту линию взял. Ошибся. Ну и указали мне на малограмотность, политическую слепоту. Что же, критика дело, паря, великое! Будем учиться. До свидания.
Головенко поднялся в приемную секретаря. Здесь было много военных; среди них кое-где были видны красные лампасы. Видимо, только что кончилось какое-то совещание: люди еще продолжали выходить из зала заседаний. У аквариума, стоявшего в приемной, собралось несколько военных. Они с интересом наблюдали за серебристыми, испуганно мечущимися в зеленоватой воде рыбками.
Головенко издали взглянул на них и пошел к кабинету секретаря. И вдруг он услыхал странно знакомый голос.
— Степа!
Головенко вздрогнул, обернулся. От аквариума к нему шел офицер. Обветренное лицо его было знакомым, нет, больше — родным.
— Николай!
Через секунду Головенко почувствовал крепкие объятия друга.
В этот момент из кабинета вышел секретарь крайкома.
Он, улыбаясь, посмотрел на обнявшихся, узнал Головенко.
— Догадываюсь: это, конечно, твой друг — Решин? Здравствуйте, здравствуйте, товарищ капитан.
Их обступили, а они, блаженно улыбаясь, не знали, что сказать, что спросить.