Прощай, Бобров
Шрифт:
Прошла ещё неделя после этого и мать предупредила Лену, что сегодня к ним в гости приедет Григорий Евдокимович. Мать в тот день осталась дома и с раннего утра всё перебирала, чистила, драила, готовила. Григорий Евдокимович приехал вечером, сразу после службы. Тёмно – синий милицейский «УАЗ» ик подъехал к дому и резко остановился, подняв столб пыли. Начальник местной милиции вышел из машины, кратко на ходу бросил какое-то распоряжение шофёру и грузным шагом, уверенно, хотя никогда и не был у них дома, пошёл к дверям.
На вид ему было около сорока лет. Это был крупный, даже толстый мужчина с широкими плечами, бычьей шеей, выпирающим животом и лоснящимися толстыми губами. Глаза у него были маленькие, почти бесцветные, зрачки постоянно бегали как тараканы, ресниц и бровей совсем не было видно. Говорил он мало, тяжело и неохотно, постоянно повторяя окончание последней фразы – « …и тогда он…он, он…выхватывает
И ещё он любил всё объяснять, чаще всего самые элементарные вещи. Матери Нечаевой он всё время рассказывал, для чего нужна милиция; своему шофёру про устройство автомобильного мотора; а задержанным постоянно вдалбливал, что закон – это такая толстая книга, где написано, как им надо себя вести. О том, что там написано, как надо вести себя ему самому, он даже не подозревал. В общем, он был довольно – таки нудным и не очень приятным человеком. Своего тогдашнего положения, он добился не за какие – либо особые заслуги. Отнюдь. Он был скучным и не интересным человеком, местами немного даже туповатым. Но он был невероятно прилежным, абсолютно ответственным и надёжным. Никогда и не какие личные дела, семья или ещё что – либо в этом роде не могли для него заслонить службу. Служба у него всегда была на первом месте. Он прекрасно понимал, что ему не хватает знаний, коммуникабельности, умения схватывать с полуслова, он так до конца и не научился грамотно составлять служебные протоколы и продолжал писать с элементарными грамматическими ошибками. Но все эти природные недостатки он восполнял своеобразной деревенской смекалкой и невероятным трудолюбием. Он умел быть незаменимым. Его не надо было упрашивать задержаться на работе, подежурить за кого – нибудь. Все привыкли к тому, что все праздники и выходные дежурным обязательно поставят безотказного Григория. Он, не смущаясь, бегал за сигаретами для сослуживцев, за пивом, отдавал в долг деньги, сам оставаясь чаще всего без копейки. Он помогал переезжать, ремонтировать, перевозить, устраивать быт. И вдруг, в один прекрасный день, окружающие поняли, что в этом мире не обойтись без сержанта Григория Евдокимовича Зиновича. И почти десятилетие служебного прозябания сменилось годами карьерного взлёта. Руководство помогло ему заочно получить специальное образование, и он стал офицером. Совсем скоро он уже был капитаном, потом его отправили руководить районным отделом внутренних дел в маленький и не самый плохой районный центр Озерное, где он и познакомился с матерью Елены Нечаевой.
Нечаева – старшая увидела в окно идущего Григория Евдокимовича и с волнением окинула комнату хозяйским взглядом. Потом бросилась к большому овальному зеркалу, висевшему на стене, несколько раз прошлась рукой по новой прическе и, спешно подойдя к двери, глубоко вздохнула и выдохнула воздух. Ей стало смешно, вдруг показалось, что идут её сватать.
Как ни странно, но вечер прошёл превосходно. То ли хорошо приготовленный ужин, то ли спиртное, хотя и было его немного, но Григорий Евдокимович успешно развлекал мать и дочь служебными байками. Женщины не были избалованны обществом, а начальник местной милиции казался им в их доме, как минимум, космонавтом. Уже совсем смеркалось, когда капитан начал собираться. Он долго и весело разглядывал себя в зеркале прихожей комнаты, обеими руками ухватившись за новую форменную шапку, стараясь установить её в правильное положение и благосклонно выслушивая едкие и колкие замечания своей будущей жены. Внешне это было похоже на самую настоящую семейную идиллию. Мать Лены была счастлива. Они договорились, что летом переедут по месту нового назначения Григория Зиновича. А пока благоразумно сочли необходимым оставить всё как есть, новую жизнь решено было начать на новом месте.
В полутёмных сенях он обнял мать Лены, а ей самой протянул на прощание руку. Расслабленная и полупьяная мать подтолкнула дочь вперёд и весело сказала:
– Да чего смущаться, без пяти минут родственники. Лена, поцелуй Григория Евдокимовича, он обещал заботиться о тебе.
Начальник милиции довольно наклонился и обнял Лену за плечи. От него несло старой кожей, потом и водкой. Ничуть не смутившись, она подставила щёку для поцелуя и с прикосновением губ вдруг ощутила жар его ладони на своей груди. Сначала она подумала, что это случайность, но подняв голову, заметила уже знакомый блеск в его глазах. Но было темно, и она решила, что ей просто могло показаться. Хлопотами матери, да и самого Григория Евдокимовича, ей всё же удалось хорошо закончить школу. Но продолжить своё образование ей уже предстояло в другом месте. В каком городе, она ещё не знала, но уезжать из Озерного ей пока не хотелось. Несколько раз она пыталась поговорить с матерью об этом, но та категорически не хотела её слышать. Она уже вовсю готовилась к предстоящему
переезду, собиралась продавать дом и весь остальной ненужный домашний скарб. Григорий Евдокимович со дня на день ждал приказ о новом для себя назначении. Они решили, что и Лена там начнёт новую жизнь.То лето выдалось дождливым, не было подряд даже трёх – четырёх солнечных дней. Лена бездельничала, дни напролёт чередовала телевизор и случайные книги. Хозяйство они не держали. Наконец – то пришёл приказ о новом назначении Григория Евдокимовича. Это был другой районный центр, но более крупный, чем Озерное и ближе к областному центру. Было там и ветеринарное училище и мать, не тратя времени даром, отправила туда запрос по поводу своего предстоящего трудоустройства. И вот, накануне пришёл ответ, в котором ей предлагалось лично приехать на собеседование. Дорога была не близкая, километров триста, но вся поездка не должна была занять более трёх дней. Мать хотела взять с собой и Лену, но та наотрез отказалась. Впрочем, мать сильно и не настаивала, одной, налегке было и удобнее, и быстрее. Уехала она в четверг днём и по подсчётам должна была вернуться не позднее воскресного дня.
Вечер четверга ещё не наступил, но из-за льющегося весь день проливного дождя день показался коротким, и уже к пяти часам стало темнеть. Улицы, и так не отличавшиеся кипучей жизнедеятельностью, совсем вымерли, ни машин, ни прохожих, ни зло лающих собак. И уже было достаточно поздно, что-то около десяти часов, когда в дверь дома Нечаевых постучали. Стук был сильный, уверенный и если бы Лена не знала бы наверняка, что мать уехала, то точно подумала бы, что это она. Не спеша, она подошла к двери и, взявшись за засов, окликнула. Неожиданно для неё отозвался Григорий Евдокимович. Лена сразу открыла.
– А что, Леночка, мама уже уехала? – весело спросил он, даже не поздоровавшись.
– Да. Ещё днём. А разве вы её не проводили? – удивилась она.
– Не успел я, совещание было в исполкоме…вот, вот…только освободился. Проезжал мимо, мимо…и подумал, заехать, узнать, узнать. А ты чего в темноте сидишь? Одна? Не скучно?
Он всё ещё стоял на пороге, под навесом и откровенно ждал приглашения войти. Но она не думала этого делать, вполне резонно предположив, что без матери ему нечего делать в их доме.
– У меня лампа горит, настольная. Я читала и поэтому не включала большой свет.
– А, читала?! Это хорошо, очень хорошо…льёт, чёрт подери, как из ведра. Ты это, послушай, может быть, я у вас поужинаю, а то уже поздно, я только с работы. Это ненадолго, совсем немного времени, времени…пятнадцать минут, не больше, а? Пока доберусь, пока приготовлю…у меня всё с собой.
– Конечно, – она отодвинулась в сторону, давая ему пройти, – проходите в дом, Григорий Евдокимович.
Она не могла не заметить, что он был чисто выбрит, подстрижен и аккуратно одет. В руках у него был большой бумажный пакет. Он хозяйски подошёл к столу.
– Угостили друзья, понимаешь…нести не к кому, вот и подумал, подумал…к вам. А потом вдруг вспомнил, что мать должна была уехать, да не сворачивать же, а?
Он выложил на стол кучу разной аппетитной всячины, кусок холодно-копчённой горбуши, ломоть ароматной буженины, баночку чёрной икры, несколько крупных апельсинов и большую плитку шоколада. Потом из кармана своей мокрой куртки жестом фокусника вытащил бутылку «Посольской» и весело потёр ладонями.
– Хлебушек найдётся?
Лена побежала на кухню, по дороге стараясь развеять дурацкие сомнения. Наличие целой горы вкусных вещей разожгло зверский аппетит. Она принесла на стол тарелки, приборы, хлебницу, полную хлеба, соль с перцем. Немного подумав, побежала в кладовку и вернулась с полной тарелкой квашеной капусты и солёных огурцов.
– А рюмки? – поторопил её Григорий Евдокимович, кивнув головой на запотевшую бутылку водки, продолжая всё так же весело потирать ладони.
Лена быстро вернулась на кухню и принесла высокую, на тоненькой ножке хрустальную рюмку.
– А ты совсем не пьёшь? Правильно! И не начинай, не девичье это занятие.
Он наполнил рюмку до края и лихо запрокинул её в раскрытую глотку. Икнул, погладил себя по животу и начал есть, жестом пригласив её последовать его примеру. Она и не думала отказываться.
А дождь всё усиливался, в окно было страшно глядеть, далёкий отблеск выплывающей иногда из-за чёрных туч мокрой луны немного успокаивал. Иначе можно было подумать, что наступил всемирный потоп. Капли дождя лихо барабанили по старой кровле, как пьяный ресторанный барабанщик, иногда гроздьями рассыпались по оконным стёклам. И стёкла дребезжали под натиском воды, казалось, вот-вот и они треснут.
– Так я заночую, а? Машину-то я отпустил, а? Чего переться в такую погоду, самое настоящее светопреставление. Нет, ты только посмотри, что творится, творится…совсем оборзели, силы небесные…небесные.…Ну, так как? А?