Прощай Атлантида
Шрифт:
В немецкой классической гимназии учились главным образом отпрыски немецких дворян и городских патрициев. Некоторые из них оставались друзьями моего отца и в последующие годы, поэтому и мне в детстве не было чуждо это общество. Близким другом отца всю жизнь оставался барон Корф, которого хорошо помню, — он нередко бывал у нас в доме. Познакомилась я также с учителями братьями Вальтер, учившими отца немецкой литературе, истории и латыни. Так случилось, что через двадцать с лишним лет после того, как отец окончил гимназию, и я стала их ученицей. Курт и Родерих Вальтеры рассказывали мне о школьных годах моего родителя. По их словам, он выделялся одаренностью, уравновешенным характером, спортивными достижениями. Мне трудно было представить себе отца как члена Общества велосипедистов Кайзервалъда и спринтера, показывавшего отличные результаты. Но дома сохранилась толстая, богато иллюстрированная книга об олимпийских играх 1912 года в Стокгольме, а в ней — фотография отца, молодого, стройного субъекта с маленькими усиками, участника команды царской России и представителя упомянутого общества велосипедистов. В гимназии отец получил классическое гуманитарное образование. Особенно
Старшая сестра отца Лония еще в младенчестве перенесла тяжелую инфекцию и стала инвалидом, горбуньей; учеба и вообще отвлеченное мышление ей давались с трудом. Она не вышла замуж, жила с родителями, была-оченъ приветлива и добра по натуре, целыми днями хлопотала по дому, вкусно готовила. Лония помогла мне понять уже в детстве, сколько любви и ласки могут дать люди, по той или иной причине ставшие пасынками судьбы. Как важно, чтобы и они по мере своих возможностей могли расти и развиваться среди близких, понимающих людей.
Мой отец, Леопольд Яковлевич, родился в Риге в 1894 году, через год после рождения его единственного брата Макса, так похожего на него, что все считали их близнецами. В раннем детстве, когда отец задерживался в одной из своих деловых поездок, мне случалось ошибаться и встречать Макса ликующим возгласом: "Папа приехал!" Потом ужасно стыдилась. Очень нравились рассказы отца о проделках братьев с использованием их феноменального сходства. Макс учился в коммерческой школе, где отца не знали, и бывало, когда Макс был не готов к уроку или даже к экзамену, отец ходил отвечать вместо него, причем так и не был никем разоблачен.
Младшая сестра отца, Анна, вернее, ее муж Михаил Калабус, дядя Миша, сыграл немаловажную роль в жизни отца, когда в конце войны (Первой мировой) и в начале революции они беженцами оказались в Петрограде. Отец в то время еще учился, в армию его не призвали из-за близорукости, какое-то время он служил на железной дороге; Айна посещала курсы, а ее жених, совсем молодой человек, служил в конторе Нобеля в Петербурге. Хозяин был, разумеется, не всем известный Альфред Нобель (к тому времени давно умерший), а сын его брата Людвига, Эммануэль Нобель-младший. Семье Нобелей в России принадлежали крупные владения. После Октябрьской революции их отобрали, но, пользуясь всеобщей неразберихой, двум етудеитам-юристам — моему отцу и его товарищу по университету, польскому графу Лубенскому удалось найти какие-то ходы, смысл которых я тогда, конечно, не могла себе уяснить, но которые позволили спасти часть состояния Нобелей, превратив в произведения искусства и драгоценности, а затем вывезти за границу. Семья Нобелей об этой услуге никогда нс забывала, и именно благодаря Нобелю так быстро и успешно развивалась профессиональная деятельность отца после его возвращения в Ригу в 1921 году; столь авторитетная поддержка помогла и его вхождению в международные финансовые круги. Еще в Петрограде Нобель в день помолвки родителей подарил моей будущей матери драгоценное кольцо из Индии, достойное сказок Тысячи и одной ночи; то был знак его благодарности. Магически прекрасным был редчайший камень — крупный изумруд в огранке саЬоскоп. Он возвышался над оправой, усеянной бриллиантами, как холмик изумительного зеленого цвета. С этим кольцом мать никогда не расставалась, какие бы драгоценности ни появлялись у нее в последующие годы. Она считала его своим талисманом, и, посмеиваясь над своей суеверностью, утверждала, что оно и вправду охраняет ее и приносит удачу. Она сняла его, только отправляясь в гетто в августе 1941 года. Может, не надо было? В любом случае, удача оставила ее, мать не спаслась, она погибла вместе с остальными загнанными в гетто евреями. Кольцо было спрятано в тайнике в нашей квартире, однако шуцманы в ходе обысков и грабежей нашли его... Но это уже относится к другой жизни.
Во время Первой мировой войны в Петрограде обретались только мой отец, студент, и Анна со своим женихом. Его сестру Эдит беженская судьба забросила в Саратов, Макс был в армии, а родители моего отца и две сестры — старшая и самая младшая — оставались в Риге. Семья моей матери, когда началась война, эвакуировалась, из Лиепаи в Петроград. Там и встретились мои родители.
Семья матери, к которой я в детстве была привязана гораздо больше, чем к родне со стороны отца, всегда казалась мне таинственной. Древняя фамилия Ьи1а(, которую российские чиновники переделали в Лулов, на древнееврейском означает ветвь королевской пальмы, которую в древности, когда еще не был разрушен Иерусалимский храм, несли перед Ковчегом Завета во время торжественной процессии в городе. Доверялась эта честь представителям избранного рода, потому и была ему присвоена эта фамилия.
В семье из рода в род передавалась легенда, действие которой относится ко II веку нашей эры, а вот о последующих временах и путях, которые в конце концов привели моих предков в Россию, я ничего не слышала. Наверное потому, что не спрашивала. А легенда, которую мне рассказывала мама в раннем детстве, произвела на меня сильное впечатление и даже дала моим тогдашним интересам новое направление.
Предание гласило: наши предки жили в Александрии. Гуда они попали после того, как римляне разгромили и заняли древние иудейские государства Израиль и Иудею. После уничтожения Второго храма в Иерусалиме, после подавления восстания и отчаянного сопротивления побежденных началось великое переселение евреев. В Александрии образовалась крупная община исповедующих иудаизм, в которой было немало
образованных людей. В прославленной Александрийской библиотеке они встречались с тамошними греками-неоплатониками, спорили, пришли к взаимопониманию, подружились, даже начали заключать между собой браки. Меня эта история приводила в восторг, будила воображение, хотя мама и предупреждала, что не надо все принимать за чистую монету, в действительности все могло быть иначе, легенда остается легендой. Однако, говорила мама, не мешало бы жить так, будто это правда, чтобы не сплоховать перед лицом мудрых предков.Я это запомнила. Со временем мне все больше хотелось понять, о чем они могли дискутировать, греки и наши предки, и к каким выводам пришли. Кое-что следовало из самого рассказа, мама давала какие-то зацепки, но не знаю, что из этого она домыслила сама. Короче говоря, в моем сознании уже в школьные годы создалось представление о том, что в беседах прародителей и их друзей-греков невидимый единый Бог, творец и высшая инстанция всего, сливался с Идеей Платона, с Высшим принципом. Спустя многие десятилетия сперва в немецком философском словаре, а затем в энциклопедиях я нашла более подробные сведения о философах Александрии в эпоху эллинизма в первые столетия нашей эры, особенно после Филона (РШо) Александрийского, впервые попытавшегося объединить философские миры иудеев и греков. В II веке и. э. при Александрийской библиотеке в самом деле собирались греки-неоплатоники и евреи — ученые мужи, но не догматики, видевшие общность этических принципов иудейского монотеизма и духовного наследия Платона; к этому сплаву прибавлялись элементы философии Аристотеля и мудрость Стой.
Мамины предки, не знаю, каким образом и в каком веке, по необходимости были вынуждены обосноваться в царской России, в так называемой черте оседлости — территориальной зоне, где евреям разрешалось селиться и которая включала западные губернии Российской империи: украинские, белорусские и литовские земли и Латгалию, принадлежавшую тогда к Витебской губернии. В тогдашних Лифляндской и Курляндской губерниях, с преобладающим господством балтийско-немецкого дворянства, были иные, несколько более благоприятные для евреев порядки. Историю семьи по-настоящему хорошо знаю лишь с того момента, когда Луловы во второй половине XIX века получили разрешение переехать в Петербург. Там им принадлежало связанное с экспортом предприятие, имевшее филиал в Лиепае (нем. ЫЬаи, рус. Либава). Поэтому перед началом Первой мировой войны мамина семья успела укорениться в Лиепае, где моему деду принадлежала фирма но экспорту леса и рыбы.
В отличие от онемеченной семьи отца, семья матери в быту унаследовала русский язык и культуру. Дед в молодости, в так называемый российский период семьи, служил бракером леса. Работал в лесу, а впоследствии стал лесопромышленником. Кроме фирмы по экспорту леса и рыбы, ему принадлежали леса близ Валки, у эстонской границы.
Именно компаньоны деда были первыми латышами, которых я помню у нас в гостях. Во времена моего более сознательного детства, когда я много времени проводила в рижской квартире маминых родителей, дед уже прекратил свою деятельность, лишь изредка увлеченно рассказывал мне о лесах, столь близких его сердцу. А также о том, как в жизнь их рода вошел лес. Один из предков в середине XIX века служил в российской армии, к нему в полной мере относится выражение "николаевский солдат". Служба при Николае I длилась двадцать пять лет, и тем из ветеранов, кому посчастливилось выжить, по окончании службы в награду давали небольшой земельный надел. Нашему предку таким образом достался кусок леса. С тех пор в этой семье обычно один из сыновей занимался чем-то, что так или иначе имело отношение к лесу. В моей памяти лес фигурировал как романтический образ, связанный с историей семьи, а не как имущество или поле деятельности деда.
Бабушка Эсфирь была урожденная Михаелис, в другом еврейском произношении — Михоэлс. Бабушка рассказывала, что она из рода учителей и толкователей Священного писания. Один из этих наших родственников, по отцу Вовси, став актером, принял фамилию Михоэлс как свой художественный псевдоним. Это был Соломон Михоэлс, актер и режиссер с мировой известностью, долголетний руководитель Еврейского театра в Москве, уроженец Даугавпилса (Двинска), получивший основное образование в Риге. Мои родители с ним дружили во время учебы в Петрограде. Сразу после войны я еще успела увидеть его на сцене в какой-то комедии и в кинофрагменте — в роли короля Лира, о которой много писали в театральной литературе. Познакомиться с дальним родственником поближе не удалось. Во время преследования евреев в последние годы жизни Сталина он был подло убит в январе 1948 года в Минске, куда выехал в связи с отбором кандидатов на театральные премии. Официально сообщили, что он погиб в результате несчастного случая. Судьба его театра была такой же, как у латышской ЗкаЫие (Сцена) за десять лет до этого. Театр закрыли, а ведущих художественных руководителей отправили в тюрьмы и лагеря. Вплоть до 1950 года у меня хранился подаренный моим родителям роскошный фолиант — юбилейное издание Мертвых душ Гоголя с иллюстрациями известных художников и веселым посвящением новобрачным в день свадьбы. Из-за этого посвящения Михоэлса книгу конфисковали во время обыска I! 1950 году, а у меня были довольно крупные неприятности: в тот момент уже нельзя было упоминать имя великого артиста. Были вырезаны даже кадры из фильма Цирк с его участием. После так называемой оттепели его имени как будто вернули былую славу, однако еще долго была в силе лживая версия его смерти.
Моя мама Ева родилась в Лиепае в 1899 году, первым ребенком в семье. Там она училась в женской гимназии. Намного позже я узнала, что в той же Русской гимназии в Лиепае училась и Зента Мауриня (европейская известность писательницы, мыслителя, эссеистки, переводчицы, с пяти лет прикованной к инвалидной коляске, была тогда еще впереди), но пути их не пересекались. Матери удалось очень рано закончить гимназию. Уже началась Первая мировая война, и когда вся семья эвакуировалась в Россию, она выбрала Петроград, чтобы изучать право на Высших женских курсах, так как на соответствующий факультет университета женщин принимали лишь в исключительных случаях.