Прощаль
Шрифт:
— Да я ничего! Я просто так спросил, — ответил Федька.
На улице совсем потеплело, и как-то раз в землянку заглянула красивая девка в цветастом платке. Федька обрадовался:
— Пожалуй, к нам красавица-девица!
— Деда Василия видеть желаю! — сказала девица, — он мне свистульку обещал.
— Заходи Алёна! Свистульку я и слепил и обжог давно, да покрасил, так что будешь женихов высвистывать, — сказал Василий, вставая с лежанки, и глаза его стали голубыми, волосы кучерявыми, а пятна на лице стали еле заметными. Федька хоть уже и привык к таким переменам, но всё равно удивился, уж больно быстро дед в одну минуту помолодел.
Василий заметил, как Федька воззрился на девку. И сказал:
— Ты не очень-то! Она мне во внуки годится, а тебе в дочери. Ты её
— А то? Ты, дед Василий, как солнце тут взошел. Я чё тут видела до тебя? Мужики наши да парни только водку пить могут да по матушке разговаривать. А ты мне столько всего показал и рассказал! Дай свистульку-то спробую!
Василий передал ей свистульку, сделанную в виде змейки с зелёными лукавыми глазками. Алёна взяла хвостик «змеи» в свои свежие губки, подула и «змея» запела, с соловьиным посвистом и клёкотом. И дверь землянки сама собой отворилась, и стая скворцов уселась на рябиновое дерево, что росло недалеко от порога землянки. Федька почувствовал, что воздух стал душистым, как ладан. И глаза Алёны стали больше в два раза, и голубее. И сквозь сарафан Федька вдруг увидел ту девку голую всю. И груди, с сосками яркими, как пенки в топлёном молоке, и лобок, и волоски над ним русые, так мило кудрявившиеся. И Федька вспомнил красоток, которые когда-то целовали его в раю. И он подумал: «Разве то рай был? Вот он рай-то, настоящий!» Федька уже, было, потянулся руками к Алёне, но почувствовал, что руки у него отнимаются, и услышал голос Василия:
— Я тебя упреждал!
— Мало бы что предупреждал. Я вольный казак! Я может, на ней женюсь! — сердито воскликнул Федька, но тут и ноги, и руки у него у него отнялись.
Алёна рассмеялась и убежала со свистулькой. А Василий сказал:
— Последний раз упреждаю, полезешь к Алёне, у тебя женилка напрочь отпадёт!
Федька похолодел. Вот гад-колдун! И сделает! Для себя, видно, девку бережет старый чёрт, ему ведь никак не меньше шестидесяти. Но лезть к Алёнке нельзя. Нет, лучше потерпеть. Маленько пожить еще на лёгких хлебах, да смотаться куда-нибудь подальше от Василия.
Дни шли. Становилось всё теплее. Парни и девки всё чаще собирались у околицы. Первыми гулянку начинали гармонисты. Их было трое. У одного была гармонь с желтыми мехами, у другого — с красными, у третьего — с голубыми. Играли они сначала по очереди: один устанет, начинает играть другой. У каждого была своя мелодия. Потом, перемигнувшись, рвали меха одновременно, и округу оглашала залихватская мелодия:
Ты Подгорна, ты Подгорна, Широкая улица, По тебе никто не ходит, Ни петух. Ни курица. Если курица пойдёт, То петух с ума сойдёт!Девки все были обуты в новые ботинки с высокой шнуровкой, только у одних ботинки были черной кожи, у других — коричневой. И танцорки так долго и часто дробили каблуками, что прибрежная ярко-желтая глина утаптывалась до плотности камня. Это был «пятачок».
Гармонисты враз оборвали мелодию и стали требовать, чтобы каждая девка их поцеловала, иначе им тяжело играть. Девки целовать их отказывались. Парни сказали, что в таком случае они играть больше не будут.
— Шут с ними! — вскричала Алёна, — мы и без них обойдемся.
В это время из землянки выглянул дед Василий и окликнул Алёну. Она подбежала, разрумянившаяся, ароматная от помад.
— Возьми вот лагушок! Тут квасок на приманной травке настоян. Пусть каждая
девка, хоть глоток да испробует. Тогда у вас от парней отбоя не будет! Поняла?Алёна приняла лагушок, сама отхлебнула, затем передала посудину девкам:
— Пейте, вкусно!
Девушки быстро опустошили лагушок.
— Теперь, айда в хоровод! — позвала Алёна. Девчата образовали круг. Каждая девушка была в цветном сарафане, у каждой в косе — лента. Чувствовалось, что заводилой среди девчат была Алёна. Она и выдала первую частушку:
Наша Керепеть в лесу, Девок хвалят за красу, Все больши и малёньки, Как цветочки аленьки!— И-и-х! — взвизгнула Алёна, увлекая круг за собой. И хоровод закружился, на фоне зелёной травки и прибрежных кустов, как дивный живой венок из пестрых цветов.
Мы не станем брагу пить, Котора брага пенится, Мы не станем тех любить, Которы ерепенятся!С каждым новым куплетом девчата кружились всё быстрее, и подпрыгивали всё выше.
— И-и-их!
С порога землянки впился взглядом в этот хоровод Василий и шевелил губами, словно что-то жевал. Федька тоже смотрел на этот хоровод, и его мучило сожаление, что он этим девкам — не ровня, его года уже ушли. А ведь такие милушки, такие хорошки! Ну, ничуть не хуже тех райских девок, которых он когда-то лобзал.
Мы девчонки- керпетянки, Мы отчаянные в дым! Если речка на дороге - Через речку полетим!— И-и-их! — сильно раскрутившийся, хоровод подпрыгнул, и под взорами изумлённых парней, перелетел на другую сторону реки Керепети. Вот он дробит каблуками уже на другом берегу.
Запросватали телегу За дубовый тарантас, Слёзы горькие закапали У лошади из глаз!— И-и-их! — хоровод закружился так, что уже и лиц девок было не разобрать, и, разом подпрыгнув, перенёсся обратно на тот берег, где стояли, разинув рты, обалдевшие парни. Они кинулись, было, ухватить девок за руки, остановить, где там! Хоровод снова подпрыгнул и, беспрестанно кружась, перелетел на противоположный берег, причем девки на лету выдали еще частушку:
Я сама гулять не буду, И подругу уведу, Все ребята — финтиль-винтиль На резиновом ходу!В это самое время по тропинке от деревни медленно брел Николай Златомрежев, размышляя о своей судьбе, о том, что было прежде, и стало теперь. Вспомнился ему московский университет, который он окончил по экономическому отделению как раз в четырнадцатом году, словно только для того, чтобы сразу же уйти добровольцем на фронт. А война… Это было подобие ада. Танки, танки, газы. Запах горелого человеческого мяса до сих пор иногда тревожит его.