Проигрыш
Шрифт:
Отчаянно сжав зубы, глотая слезы, я отрицательно замотал головой.
– А чье?
Я молчал. Я понимал, что погиб, но все же выдать Лешку было выше моих сил. И тут мне показалось, что на лице дежурного мелькнула тень понимания.
– Вы где это подобрали, товарищ?
– спросил он, глядя куда-то поверх моей головы.
– На земле валялось, - пробурчал за моей спиной недовольный голос. Да все они одним миром мазаны! Хулиганье!
– Так, - второй раз подвел черту дежурный.
– Вас лично чернилами обливали? Нет? Только шляпу водой? Ну что ж, спасибо за сигнал. Если хотите, оставьте заявление. Больше я вас не задерживаю.
Через час, выслушав две назидательные лекции - от дежурного и от спешно вызванной
Нет, не думал я ни о чем подобном. Но и сейчас помню, что с высоты крыльца отделения милиции весь мир вокруг казался мне в тот миг добрым и справедливым...
Как это бывает, предавшись воспоминаниям, я отвлекся от настоящего. А между тем вокруг меня что-то изменилось. Витая далеко, я все же боковым зрением и каким-то верхним слухом фиксировал, оказывается, происходящее. Вот Епифанов, почему-то встав со стула, отрывисто поговорил с кем-то по телефону. Вот вбежал, схватил что-то со стола и сразу выбежал с озабоченным видом Гольба. Вот приоткрылась дверь, в ней мелькнуло нахмуренное лицо самого начальника уголовного розыска республики Котэ Абуладзе - и я вдруг остался один. Сцена опустела, все умчались за кулисы. Уж не туда ли, где и в самом деле происходят захватывающие события? Сказать, что мне стало обидно, значит ничего не сказать. Я сидел на своем первоклассном месте и с ненавистью глядел на бессмысленный блокнот у меня в руках, когда дверь снова распахнулась.
На пороге стоял Епифанов. Несколько секунд он задумчиво изучал меня и наконец изрек:
– Пошли в машину, корреспондент. Хотел посмотреть, что у нас за работа? Сейчас увидишь...
Замки воздушные и пластилиновые
Море начиналось в ста метрах от места происшествия. В ста метрах от поросшего кустами оврага, вокруг которого сгрудились наши автомобили, оно сверкало и серебрилось сквозь деревья под лучами предзакатного солнца, а его огромная чаша отражала, фокусировала и усиливала в вечернем воздухе прибрежные курортные звуки. Кто-то с размаху плюхался в воду, бухал методично волейбольный мяч, звенели невнятно голоса. Иногда на дорожке, ведущей с пляжа, показывались неторопливые, разомлевшие отдыхающие в шортах с сумками и надувными матрасами, но путь им преграждал сержант в форме. Оттуда, с моря, им были видны лишь машины и свет прожекторов, установленных в кустах по краям оврага. Наверное, они думали, что идет киносъемка.
Мальчишка лежал среди пустых консервных жестянок, арбузных корок и прочего мусора, уткнувшись лицом в землю, заострив под майкой худые острые лопатки. Приседая, щелкал затвором фотограф. Следователь прокуратуры, маленький человек с большим "дипломатом" в руках, на одной ноте, словно молитву, негромко бубнил помощнику то, что следовало записать в протокол осмотра. Ветерок с моря доносил взрывы смеха.
– Заза Квициния, пятнадцать лет, - тихо сказал мне Епифанов.
– Пропал вчера вечером, не ночевал дома, мать всполошилась.
Он кивнул Гольбе, как бы передавая дела, а мне вполголоса бросил:
– Пойдем, поговорим с ней, с соседями. Тут и без нас разберутся.
Продравшись сквозь кусты, мы выбрались на пыльный истоптанный пустырь. Оказывается, с тех пор, как мы подъехали, здесь собралась порядочная толпа - десятка полтора стариков, старух, несколько женщин, двое-трое ребятишек. Все они молча стояли в почтительном отдалении, бесстрастно разглядывая
нас, как разглядывают незнакомцев сельские жители. Но мать убитого я определил сразу.Маленькая худая женщина в черном вдовьем платье, поддерживаемая с боков двумя соседками или родственницами, стояла ближе всех к оврагу, устремив невидящий взгляд сквозь заросли, туда, где горели прожектора. Рядом неловко переминался с ноги на ногу милиционер, а невысокий полный мужчина в белой рубашке горячо ей о чем-то толковал. То ли от жары, то ли от смущения он постоянно тяжело отдувался, бухал, как паровоз, готовый к отправлению.
– Цуца - бух, бух - клянусь, не надо тебе здесь стоять!
– убеждал он ее.
– Потом поедешь в больницу и все сделаешь как положено. А сейчас пойдем в дом, поговорим. Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли убийцу сына?
Постояв еще немного, женщина молча повернулась и побрела к домам на противоположном краю пустыря. Мы двинулись за ней. Мужчина в белой рубашке поотстал от нее и присоединился к нам.
– Нестор Кантария, - представил мне его Епифанов.
– Заместитель начальника отделения милиции по уголовному розыску. Это его район.
– Бедная женщина, - вздохнул Кантария и покачал головой.
– Три года назад мужа похоронила, теперь вот сын единственный...
Комната напоминала декорацию комнаты. Ковер на стене, сервант с хрусталем, полированный стол посредине, плюшевый мишка с бантом в углу дивана. "И мы не хуже других, - намекала обстановка, - и у нас все как у людей". Но холодно и неуютно показалось мне здесь, не было ни единой детальки, которая превращает четыре стенки в человеческое жилье. Как ни странно, единственное, что оживляло комнату, была большая фотография давно умершего человека. Квициния-старший, крупнокостный мужчина с орлиным носом, сумрачно разглядывал нас с высоты серванта.
Рассевшись кто где, мы некоторое время сидели молча. Я, например, не решался даже глаза поднять на окаменевшее лицо матери Зазы. Было что-то неприличное в том, что мы пришли сюда в такую минуту, хотя все, и она тоже, понимали, что так надо. Наверное, и это имел в виду Епифанов, когда обещал, что я увижу, какая у них работа. Расспрашивать убитую горем женщину - это вам не бандитам руки выкручивать...
Наконец Епифанов прокашлялся и начал издалека:
– Цуцунда, кем работал покойный муж?
– Крановщиком, - ответила она, поднимая глаза на фотографию.
– Лицо ее вдруг размягчилось, потекло. Цуца заплакала.
– Ах, Нугзар, Нугзар! Был бы ты жив сейчас!..
– Что, не справлялась с Зазой, да?
– участливо спросил Кантария.
– Почему не справлялась?
– удивилась она сквозь слезы.
– Заза хороший мальчик, добрый. Мухи не обидит. Да ведь не в этом только дело... Пятнадцать лет парню. Так что ж, он хуже других должен быть, если отца нет? Джинсы надо? Надо! Куртку "Адидас" надо? Надо! Кроссовки - сто рублей!
– надо! При Нугзаре все было, в достатке жили.
– Она снова подняла на портрет залитое слезами лицо.
– А я одна что могу? Купила ему кроссовки, а он их товарищу дал поносить. Через два дня вернул - не узнать. Все в царапинах, грязные. Я говорю: неси обратно. Пусть деньги возвращают. А у меня денег нет каждый день тебе новые кроссовки покупать.
– Отнес?
– поинтересовался Епифанов.
– Сама отнесла!
– гордо сказала маленькая женщина.
– И все сто рублей до копеечки получила!
– Скажи, Цуца, были у Зазы враги?
– наконец приступил к делу Кантария.
– Какие враги у парня в пятнадцать лет?
– удивилась она.
– А у вашей семьи, у Нугзара?
– Нет.
– Она покачала головой.
– Разве вы не знаете, Серго Каличава наш родственник! А с таким родственником разве враги могут быть?
– Что-то, если мне память не изменяет, Нугзар этого родственника не слишком жаловал, а, Цуцунда?
– спросил Кантария.