Приговор
Шрифт:
– А каковы твои интересы?
– Не знаю, – вздохнул я. – Наверное, найти место, где можно отдохнуть.
– Мы уже скоро должны добраться до Пье.
– Я не в этом смысле. Вообще отдохнуть, понимаешь? От войны. От людской тупости и злобы. От всей этой мерзости. Но не похоже, чтобы еще где-то остался такой уголок…
– Я просто думаю, – серьезным тоном пояснила Эвьет, – можно ли тебе доверять, или надо сразу хвататься за кошелек.
– А разве я говорю высокие слова о справедливости? – улыбнулся я. – И к тому же у тебя нет кошелька.
– Что да, то да, – спокойно согласилась баронесса. – У отстутствия имущества свои преимущества, – она сама хихикнула над невольным каламбуром. – Можно доверять случайным спутникам.
– Тоже не всем, – серьезно напомнил я.
– Это верно, хоть и скверно, –
Солнце склонялось все ниже, и я решил, что нам стоит поторопиться. Понаблюдав за шагом Верного, я пришел к выводу, что, благодаря принятым мною мерам, он уже не испытывает боли, хотя рана, конечно, была еще далека от заживления.
– Дальше поедем верхом, – объявил я.
– Я не устала, могу и дальше идти, – ответила Эвьет. – По лесу, бывало, целый день ходила…
– Мне тоже доводилось много ходить, но нам надо успеть сделать неотложные дела в городе до темноты. Видишь, Верный уже не хромает.
– Действительно. А какие у нас неотложные дела?
– Ну, во-первых, купить тебе одежду и обувь. Потом, левая передняя подкова… Что не так? – спросил я, заметив мелькнувшую на ее лице недовольную гримаску.
– Не хочется снова в туфли влезать. Я уже привыкла босиком, мне нравится. Тем более в такую славную погоду!
– Баронессе не пристало ходить босой, – напомнил я.
– Да я понимаю, – вздохнула Эвьет. – Но почему простолюдинкам можно, а мне нет?!
– У каждого сословия свои привилегии, – усмехнулся я.
На самом деле я мог ее понять. Я сам проходил босиком первые годы своей жизни. И, когда впервые надел настоящие башмаки, стер себе обе ноги в тот же день. Но для меня те башмаки и новенький костюмчик стали символом радикальной перемены социального статуса (хотя тогда я, конечно, еще не знал таких мудреных слов). И я готов был терпеть любые неудобства, лишь бы не возвращаться снова к жизни и облику уличного оборвыша. Эвелина же и босая оставалась аристократкой и не ощущала ни малейшего урона своему достоинству. Я мог лишь позавидовать чувству внутренней свободы и независимости этой девочки. Однако приходилось принимать во внимание мнение окружающих. Встречают, как известно, по одежке. А в мире, где догмы и титулы ценятся выше знаний и ума, нередко по ней же и провожают.
– Обещаю – никаких туфель на каблуках, – улыбнулся я.
Итак, мы продолжили путь верхом, предоставив Верному самому выбрать удобный ему аллюр, и без особой спешки через пару часов подъехали к воротам Пье.
Городишко оказался как раз такой дырой, какую я ожидал увидеть. Выщербленная не столько, очевидно, снарядами вражеских требушетов, сколько временем крепостная стена выглядела скорее следствием принципа "и у нас все, как у людей", нежели реальным фортификационным сооружением, возвышаясь над крапивой и лопухами от силы на три-четыре ярда. Город вряд ли имел статус вольного – скорее располагался на земле кого-то из феодалов, но я не заметил на надвратной башне никаких флагов с гербами. Это, впрочем, тоже было вполне ожидаемо; я уже привык к тому, что в таких местах магистрат держит под рукой два флага – золотого льва на синем поле и черного грифона на серебряном – и поднимает один из них при подходе соответствующего войска, по-тихому спуская сразу же после ухода солдат. О том, чтобы оказывать вооруженное сопротивление, тут, конечно, и не помышляют. Впрочем, если к стенам подойдет не войско, а небольшой отряд, перед ним, скорее всего, гордо закроют ворота, независимо от того, именем какой партии будет хрипло ругаться под стенами командир. И в общем-то правильно сделают, ибо в большинстве своем такие отдельные отряды, даже если когда-то они и начинали службу под теми или иными пафосными знаменами, давно уже выродились в банды, озабоченные исключительно собственным снабжением. Нередко подобными бандами командуют люди благородной крови, причем не только бастарды, но и вполне законные сыновья, которым просто не повезло с очередностью появления на свет. Закон о майорате не позволяет дробить родовое имение и отдает его целиком старшему, предоставляя остальных братьев их собственной фортуне или же изворотливости. Тоже, кстати, замечательный пример справедливости…
Но мы не были ни войском, ни бандой, а потому двое не первой
молодости часовых, которые подремывали в воротах, опершись на копья, не уделили нам никакого внимания. Лишь тот, что справа, открыл глаза, вспугнув ползшую по лбу муху, когда мы проезжали мимо, и снова опустил веки.Лишь центральная улица Пье оказалась мощеной (причем так, что едущий по ней на повозке, должно быть, растрясал себе все кости), и на ней-то Верный все-таки потерял свою подкову. К счастью, я вовремя это заметил и успел подобрать ее, шуганув устремившегося к добыче оборванного субъекта неопределенного возраста. Вроде и невелико богатство, а пару монет кузнец за подкову отсчитает… "Не в этот раз, приятель", – осклабился я. Он отступил, обдав меня зловонным дыханием и не менее зловонным ругательством.
Эвьет в последний раз была в Пье, когда ей было восемь, и теперь с любопытством оглядывалась по сторонам. Хотя смотреть было особо не на что. Узкие грязные улочки в конском навозе и остатках помоев, которые льют прямо из окон, внаглую снующие под ногами крысы, тесно жмущиеся друг к другу унылые дома, давно не знавшие ремонта, вечно сырое и не очень-то чистое белье на веревках, там и сям натянутых поперек улицы между вторыми этажами, пьяница, вышвырнутый из дверей кабака и дрыхнущий прямо в мутной луже, другой, чуть потрезвее, справляющий малую нужду на стену дома, возле церкви – толпа нищих, агрессивно тычущих под нос прохожим свои гноящиеся язвы и безобразные культи… (В начале своих странствий я как-то по наивности предложил такому калеке безвозмездную помощь, ибо видел, что его болезнь пока еще не запущена до неизлечимой стадии – так он чуть не поколотил меня костылем за то, что я хочу лишить его источника дохода.) А запахи! О эти городские запахи! Смесь нечистот с сочащимся из окон и труб кухонным чадом, где сливаются прогорклое масло, вареная гнилая капуста, бульон из рыбы, весь летний день пролежавшей под солнцем на прилавке, и дьявол ведает что еще… В городе даже небо другое – больное и мутное от вечно висящей в воздухе сажи.
– Вроде бы, когда мы ездили смотреть мистерию, здесь было почище, – с сомнением произнесла Эвьет. Наверное, глядя на состояние местных улиц, она уже не жалела о необходимости обуться.
– Скорее ты просто отвыкла от подобных зрелищ, – возразил я. – Я сам родился в городе и когда-то считал, что только так и можно жить… Дайте людям просторные поля, бескрайние леса, чистое небо, и что они сделают? Собьются в кучу на крохотном пятачке, обнесут его забором и загадят до невозможности.
– Ну, что касается пятачка и забора, то в этом есть смысл, – заметила Эвьет. – Так легче обороняться.
– Обороняться _от кого_?
– От… да, действительно.
– По-хорошему, городские стены следует использовать не для того, чтобы не пускать людей внутрь, а для того, чтобы не выпускать их наружу. В мир, который они еще не успели испакостить.
– Ты не любишь людей, – констатировала Эвелина.
– Назови хоть одну причину, по которой их следует любить.
– Ну… ты сам человек.
– А если кто-то родился горбатым, разве это повод любить свой горб?
– Пожалуй, нет, – хмыкнула Эвелина.
– И знаешь, что самое противное? Даже не собственная горбатость, тем более что ее, приложив достаточно усилий, можно во многом выправить. А самодовольство гордящихся своими горбами окружающих. Ты, наверное, слышала поговорку "В стране слепых одноглазый – король"? Как бы не так! В стране слепых одноглазый – урод, достойный либо сочувствия, либо насмешки. Причем те, кто сочувствует, гораздо хуже тех, кто насмехается. Ибо они стремятся реализовать свое сочувствие на практике, избавив несчастного от его уродства.
– То есть выколов ему здоровый глаз?
– Схватываешь на лету… А уж двуглазый – и вовсе опасный выродок, грозящий всем устоям. Ему не сочувствуют – его убивают.
– А сколько глаз у тебя?
– Надеюсь, что два. Но один я научился зажмуривать.
– Пожалуй, если ты его откроешь, то заметишь вывеску портного, мимо которой мы только что проехали.
В самом деле, за всеми этими философскими разговорами я как-то отвлекся от наших текущих проблем. Я поворотил коня, не обижаясь на Эвьет за то, что она свела серьезную беседу в шутку. Это замечательно, что она, с ее биографией, вообще сохранила способность шутить.