Чтение онлайн

Богуслав быстро взглянул на него:

— Как так? Петерсон говорил мне, что вы уже отправили слуг, и раз они уехали, то должны знать, где деньги.

— Да, но о последних знает только она.

— Ведь они, наверное, зарыты в каком-нибудь определенном месте, которое можно указать на словах или в письме.

— Слова — ветер, — ответил мечник, — а если в письме, то ведь челядь неграмотна. Мы поедем вдвоем, вот и все!

— Боже мой! Ведь вам хорошо известны ваши сады, и поезжайте одни! Зачем же панне Александре ехать?

— Я один не поеду! — решительно ответил мечник.

Богуслав снова взглянул

на него пристально, потом уселся поудобнее и принялся хлопать тросточкой по своим сапогам.

— Если вы настаиваете, пусть так и будет. Но я вам дам два полка конницы, которые вас проводят туда и обратно.

— Зачем нам полки? Мы отправимся одни и одни вернемся! Ничего с нами не случится, это ведь наши владения.

— Как гостеприимный хозяин, я не могу позволить, чтобы панна Александра ехала без конвоя. Итак, выбирайте: или одни, или вдвоем, но с конвоем.

Мечник сообразил, что попался в собственную ловушку, и им овладел такой гнев, что, позабыв всякую осторожность, он крикнул:

— Тогда вы, ваше сиятельство, выбирайте: или мы отправимся вдвоем, или я не дам вам денег!

Панна Александра бросила на него умоляющий взгляд, но мечник уже покраснел и пыхтел.

Это был человек от природы осторожный, даже робкий, любивший все дела решать к общему удовольствию, но если его выводили из себя, если он на кого-нибудь начинал злиться или если кто-либо задевал честь Биллевичей он с какой-то отчаянной храбростью мог броситься на самого сильного врага Так и теперь: схватившись рукой за бок и звякнув саблей, он закричал во все горло:

— Что же это, мы в плену?! Вы хотите насиловать свободного шляхтича? Попирать все законы?!

Богуслав пристально смотрел на него, откинувшись на спинку кресла; он не выказывал своего гнева, но взгляд его с каждой минутой становился все холоднее, а тросточка все быстрее ударяла по сапогу. Если бы мечник знал его лучше, то понял бы, что ему угрожает опасность.

Иметь дело с Богуславом было попросту страшно, потому что никогда не было известно, когда над придворным кавалером и дипломатом, привыкшим владеть собой, возьмет верх дикий и необузданный магнат, ломающий все преграды с жестокостью восточного деспота. Прекрасное воспитание, светский лоск, приобретенный при европейских дворах, изысканность были лишь кустом прекрасных цветов, под которым таился тигр.

Но мечник забыл об этом и, ослепленный гневом, кричал:

— Ваше сиятельство, не притворяйтесь больше, потому что все вас знают… Увидите, что ни шведский король, ни курфюрст, с которыми вы сражаетесь против отчизны, ни ваше княжеское имя не защитят вас перед лицом трибунала, а сабли шляхты научат… добрым нравам!

При этих словах Богуслав поднялся, сломал тросточку своими железными руками и, бросив ее к ногам мечника, сказал страшным, сдавленным голосом:

— Вот что для меня ваши права! Ваши трибуналы! Ваши привилегии!

— Какая наглость! — крикнул мечник.

— Молчать, панок! — крикнул князь. — Иначе я тебя в порошок сотру!

С этими словами князь подошел к нему, чтобы схватить его за грудь и швырнуть о стену. Но панна Александра уже стояла между ними.

— Что вы хотите сделать, ваше сиятельство?

Князь остановился. А она стояла перед ним, точно разгневанная Минерва, с пылающим лицом и сверкающими глазами. Грудь ее высоко

вздымалась, подобно морской волне, но и в гневе она была так прекрасна, что Богуслав загляделся на нее.

Через минуту гнев его прошел. Он пришел в себя и стоял, не сводя глаз с Оленьки. Наконец лицо его приняло ласковое выражение, он склонил голову и сказал:

— Простите, ангельское создание! Душа моя так полна скорби и боли, что я не могу владеть собою.

С этими словами он ушел из комнаты.

Тогда Оленька стала в отчаянии ломать руки, а мечник, придя в себя, схватился руками за голову и воскликнул:

— Я все испортил! Ведь я погубил тебя!

Князь не выходил целый день. Он обедал у себя вдвоем с Саковичем.

Взволнованный до глубины души, он не мог думать так ясно, как всегда. Его мучила какая-то горячка. Она всегда предвещала приближение той страшной лихорадки, от приступов которой князь так холодел, что его приходилось растирать. Но сейчас свое состояние он приписывал любви и понимал, что должен или удовлетворить ее, или умереть.

Рассказав Саковичу весь разговор с мечником, он сказал:

— У меня горят руки и ноги, мурашки бегают по спине, во рту горько и сухо… Черт возьми, что это со мной? Я никогда ничего подобного не испытывал!

— Это оттого, что вы начинены целомудрием.

— Ты глуп!

— Пусть!

— Я не нуждаюсь в твоих остротах.

— Возьмите, князь, лютню и ступайте под окна панны… может быть, вам покажет… кулак мечник! Тьфу, черт возьми! Вот так молодец Богуслав Радзивилл!

— Ду-урак!

— Пусть! Но я вижу, что вы, ваше сиятельство, начинаете разговаривать сами с собой и говорить себе правду в глаза. Смелее! Смелее! Нечего смотреть на знатность рода.

— Послушай, Сакович: когда мой пес Кастор забывается, я его бью за это ногой в бок, а с тобою может случиться похуже.

Сакович быстро вскочил, притворяясь разъяренным, как недавно мечник россиенский, и так как у него был необыкновенный дар подражания, то он закричал голосом мечника:

— Что же это, мы в плену? Насиловать свободного гражданина? Попирать все законы?

— Замолчи, замолчи, — лихорадочно сказал князь, — ведь там она заслонила собственной грудью этого старого болвана, а здесь нет никого, кто бы тебя защитил!

— Когда она его заслонила, тебе надо было к ней прислониться!

— Нет, тут, должно быть, какие-нибудь чары, не может быть иначе. Или она меня околдовала, или я сам с ума схожу. Если бы ты только видел, как она заступалась за своего паршивого дядюшку! Но ты дурак! У меня кружится голова. Смотри, как у меня руки горят. Любить такую девушку… ласкать ее… иметь с нею…

— Детей! — добавил Сакович.

— Да, да, ты угадал! И это будет! Иначе меня разорвет, как гранату! Боже, что со мной? Жениться, что ли, черт меня побери?!

Сакович стал серьезен:

— Об этом вам и думать нельзя, ваше сиятельство.

— А я об этом думаю, и если захочу, то так и сделаю, хоть бы целый полк Саковичей твердил целую неделю: «Об этом вам и думать нельзя, ваше сиятельство».

— Нет, вы шутите!

— Я или болен, или околдован, иначе быть не может!

— Отчего вы, ваше сиятельство, не хотите, в конце концов, последовать моему совету?