Чтение онлайн

— Дай бог, — хуже не будет! — ответил Харламп.

Дальнейший разговор прервал князь, которому опять стало легче:

— Харламп!

— Здесь, ваша светлость.

— От слабости ли мне мерещится или на самом деле Оскерко несколько дней тому назад хотел взорвать ворота?

— Хотел, ваша светлость; но шведы вытащили мину.

Оскерко легко ранен, а сапежинцы отражены.

— Если легко, то он снова попытается… А какое сегодня число?

— Последний день декабря, ваша светлость.

— Боже, милостив буди мне, грешному… Не доживу я до Нового года… Мне давно предсказано, что каждый

пятый год смерть стоит около меня.

— Бог милостив, ваша светлость.

— Бог с паном Сапегой! — глухо проговорил князь. И вдруг начал оглядываться и сказал: — Холодом веет от нее! Не вижу ее, но чувствую, что она здесь!

— Кто, ваша светлость?

— Смерть.

Снова воцарилось молчание, слышался только шепот молитвы, которую читала пани Якимович.

— Скажите мне, — снова заговорил князь прерывающимся голосом, — неужели вы действительно верите, что вне вашей веры нет спасения!..

— И в минуту смерти можно еще отречься от заблуждений, — ответил Харламп.

Отголоски выстрелов участились. Грохот орудий потрясал стены, и стекла жалобно дребезжали после каждого выстрела.

Князь слушал сначала спокойно, затем медленно поднялся и сел; глаза его расширились и заблестели; вдруг, схватив голову руками, он громко воскликнул, словно безумный:

— Богуслав! Богуслав! Богуслав!

Харламп, как сумасшедший, выбежал из комнаты.

Весь замок дрожал от грохота орудий.

Вдруг послышались крики нескольких тысяч голосов, потом что-то так рвануло стены замка, что из камина уголья выпали на пол; в эту минуту Харламп снова вбежал в комнату.

— Сапежинцы взорвали ворота! — крикнул он. — Шведы скрылись в башню! Неприятель здесь! Ваша светлость…

И слова замерли у него на устах. Радзивилл сидел на диване с широко раскрытыми глазами; губы его жадно ловили воздух, зубы были сжаты; он рвал руками диван, глаза с ужасом глядели в глубину комнаты. И он кричал или, скорее, хрипел прерывающимся голосом:

— Это Радзейовский!.. Это не я!.. Спасите!.. Чего вы хотите? Возьмите эту корону!.. Это Радзейовский!.. Люди, спасите… Господи Иисусе! Пресвятая Мария!

Это были последние слова Радзивилла.

Потом у него началась страшная икота, глаза вышли из орбит — он упал на диван, выпрямился всем телом и застыл в неподвижности.

— Скончался! — проговорил медик.

— Призывал Пресвятую Марию? Слышали? А он кальвинист! — воскликнула пани Якимович.

— Подложите дров в камин, — сказал Харламп, обращаясь к испуганным пажам. А сам подошел к трупу, закрыл ему глаза, затем снял со своего панциря образок Богоматери, который носил на цепочке, и, скрестив руки Радзивилла на груди, вложил образок между пальцев. Свет от камина отражался в золотом образке, и отблеск этот, падая на лицо воеводы, осветил его, и оно казалось спокойным, как никогда.

Тишину прерывали только звуки выстрелов.

Вдруг произошло что-то ужасное. Прежде всего блеснул какой-то необыкновенно яркий свет, — казалось, весь мир превратился в огонь, и вместе с тем раздался такой грохот, словно земля провалилась под замком. Стены зашатались, потолок дал трещину, а рамы с грохотом упали на пол, и стекла разбились вдребезги. Сквозь пустые отверстия окон ворвались клубы снежной пыли, и ветер мрачно завыл в углах залы.

Все

в заде упали ниц на землю, все онемели от страха. Первый поднялся Харламп и прежде всего взглянул на труп воеводы; но труп лежал все так же спокойно и тихо, только золотой образок в его руках немного покосился в сторону.

Харламп с облегчением вздохнул. В первую минуту он был убежден, что это полчиша дьяволов ворвались в залу за телом князя.

— И слово стало плотью! — сказал он. — Это, должно быть, шведы взорвали башню и с нею себя самих…

Но снаружи все было тихо. По-видимому, войска Сапеги стояли в немом удивлении или же опасались того, что весь замок минирован и что последуют новые взрывы.

— Подбросьте дров! — приказал Харламп пажам.

И снова комната осветилась ярким, мигающим светом. Вокруг царила смертельная тишина, только дрова шипели в камине, выл ветер да снег валил сквозь выбитые стекла.

Наконец послышались смешанные голоса, раздался звон шпор, лязг оружия и топот многочисленных шагов. Двери в залу распахнулись, и ворвалась толпа солдат. Сверкнули обнаженные сабли, в дверях толпилось все больше солдат в шлемах и колпаках. Многие из них несли факелы и ступали осторожно, хотя было достаточно светло и от огня в камине.

Наконец из толпы выбежал маленький рыцарь, весь закованный в железо, и крикнул:

— Где воевода виленский?

— Здесь! — ответил Харламп и указал на тело, лежавшее на диване. Володыевский взглянул и сказал:

— Умер!

— Умер! Умер! — шепотом пронеслось в толпе. — Умер изменник и предатель!

— Да, — угрюмо проговорил Харламп. — Но если вы надругаетесь над телом и изрубите его саблями, это будет плохое дело — перед смертью он призывал Пресвятую Деву и держит теперь в своих руках ее образ.

Слова Харлампа произвели сильное впечатление. Крики умолкли. Солдаты столпились вокруг дивана и с любопытством рассматривали покойника. Те, у которых были фонари, освещали его лицо, а он лежал — огромный, мрачный, с гетманским величием в лице и со спокойствием смерти. Солдаты подходили по очереди; подошли и полковники: Станкевич, двое Скшетуских, Городкевич, Яков Кмициц, Оскерко и пан Заглоба.

— Правда, — тихим голосом сказал пан Заглоба, словно боялся разбудить князя. — Он держит в руках образ Пресвятой Девы, и блеск от нее падает на его лицо.

Сказав это, он снял шапку; то же сделали и другие. Настала глубокая, благоговейная тишина, которую нарушил Володыевский:

— Да, теперь он стоит перед судом Всевышнего, и не нам судить его! Затем он обратился к Харлампу:

— Но ты, несчастный, зачем ради него отрекся от отчизны и государя?

— Давайте его сюда! — раздалось несколько голосов.

Услышав это, Харламп встал, вынул из ножен саблю и бросил ее на пол.

— Вот я! Рубите меня! — сказал он. — Я не оставил его вместе с вами, когда он был могущественным, как король, а потом, когда он был в беде, когда все покинули его, мне уже не подобало его оставить! Ох, не растолстел я на этой службе; три дня уже у меня ничего не было во рту, и ноги подо мной подкашиваются… Но берите меня, рубите, ибо я признаюсь и в том… — тут голос Харлампа дрогнул, — что я его любил!..

Сказав это, он пошатнулся и упал бы, если бы Заглоба не поддержал его: