Чтение онлайн

— Но ведь оставили вы землю и постройки?

— Да ведь я староство Вонсоцкое арендовал у воеводы мазовецкого, и в этом году как раз у меня контракт кончился. Арендной платы я еще не платил и не заплачу: слышал я, что пан воевода мазовецкий со шведом заодно. Пусть пропадает его плата, а мне всегда готовый грош пригодится.

Кмициц захохотал:

— А чтоб вас, пане! Вижу, что вы не только храбрый человек, но и расторопный.

— А то как же! — ответил незнакомец. — Расторопность первое дело, но я не о расторопности с ваць-паном говорил. Отчего вы, видя, как обижают отчизну и всемилостивейшего государя, не поедете к тем честным солдатам на Полесье и не поступите в какой-нибудь полк? И Богу послужите, и самому вам посчастливиться

может, не раз уже случалось, что в военное время мелкий шляхтич в паны выходил. Видно по вас, ваша милость, что вы человек смелый и решительный, и, ежели вам происхождение не мешает, вы вскоре можете и разбогатеть, если Господь Бог даст добычу брать. Только бы не проматывать того, что тут и там попадет в руки, а тогда и кошелек разбухнет. Я не знаю, есть ли у вас какое именьице или нет, но тогда все возможно: с кошельком и аренды добиться нетрудно, а от арендатора, с Божьею помощью, недалеко и до помещика. Родившись мелким шляхтичем, вы можете умереть офицером или на какой-нибудь земской службе, если лениться не будете… Кто рано встает, тому Бог подает.

Кмициц грыз усы: его разбирал смех; все лицо его вздрагивало и морщилось, так как минутами болела засохшая рана. Незнакомец продолжал:

— Принять они вас примут, там люди нужны, а впрочем, вы мне понравились, ваць-пане, я беру вас под свою опеку, и можете быть уверены, что я вас устрою.

Тут молодчик не без гордости поднял одутловатое лицо, стал поглаживать усы и наконец сказал:

— Хотите быть моим подручным? Саблю будете за мной носить и за челядью наблюдать!

Кмициц не выдержал и залился искренним, веселым смехом, обнажив свои белые зубы.

— Чего это вы смеетесь, ваць-пане? — спросил незнакомец, наморщив брови.

— Это я от радости перед такой службой.

Молодой панок обиделся и сказал:

— Дурак вас таким манерам учил, помните, с кем говорите, чтобы вежливостью моей не злоупотребить.

— Простите, ваша милость, — весело сказал Кмициц, — я вот как раз не знаю, с кем говорю.

Молодой пан подбоченился.

— Я пан Жендзян из Вонсоши! — сказал он гордо.

Кмициц уже открыл было рот, чтобы назвать свое вымышленное имя, как вдруг в избу быстро вошел Белоус.

— Пан началь…

И солдат не договорил, остановленный грозным взглядом Кмицица, смешался, запнулся и наконец проговорил с трудом:

— Ваша милость, какие-то люди едут!

— Откуда?

— Со стороны Щучина.

Пан Кмициц немного смутился, но быстро поборол смущение и сказал:

— Быть наготове! Много людей идет?

— Человек десять будет!

— Пистолеты иметь наготове! Ступай!

Потом, когда солдат ушел, он обратился к пану Жендзяну из Вонсоши и сказал:

— Уж не шведы ли это?

— Да ведь вы к ним и едете, ваша милость, — ответил пан Жендзян, который с некоторого времени с удивлением поглядывал на молодого шляхтича, — значит, рано или поздно придется с ними встретиться!

— Я бы предпочел, чтобы это были шведы, чем какие-нибудь бродяги, которых всюду тьма-тьмущая… Кто едет с лошадьми, тот должен вооруженным ехать и быть всегда настороже: лошади — большая приманка!

— Если правда, что в Щучине стоит пан Володыевский, — ответил Жендзян, — то это, верно, его отряд. Прежде чем расположиться на квартирах, они, верно, хотят убедиться, все ли спокойно; под носом у шведов трудно быть спокойным.

Услышав это, пан Андрей прошелся по горнице и сел в самом темном углу, где навес над печью бросал густую тень на край стола. Между тем со двора послышался топот и фырканье лошадей, и через минуту в избу вошло несколько человек.

Впереди шел какой-то великан и постукивал деревянной ногой по дощатому полу горницы. Кмициц взглянул на него, и сердце забилось у него в груди. Это был Юзва Бутрым по прозванию Безногий.

— А где хозяин? — спросил он, остановившись посредине горницы.

— Я хозяин, — ответил корчмарь, — к услугам

вашей милости!

— Корму для лошадей.

— Нет у меня корма, вот, может, эти паны дадут?.. Сказав это, корчмарь указал на Жендзяна и остальных.

— Чьи это люди? — спросил Жендзян.

— А кто вы сами, ваць-пане?

— Староста в Вонсоши.

Люди Жендзяна обычно называли его старостой, как арендатора старосты, и сам он называл себя так в важные минуты.

Юзва Бутрым смутился, видя, с какой высокой особой ему приходится иметь дело, снял шапку и ответил вежливо:

— Челом, вельможный пане!.. В потемках я не мог разглядеть сана…

— Чьи это люди? — повторил Жендзян, подбочениваясь.

— Из ляуданского полка, прежде биллевичевского, под командой пана Володыевского.

— Ради бога! Стало быть, пан Володыевский в Щучине?

— Он сам собственной персоной, а с ними и другие полковники, которые пришли со Жмуди.

— Слава богу, слава богу! — повторял обрадованный пан староста. — А какие полковники с паном Володыевским?

— Был пан Мирский, — сказал Бутрым, — но с ним удар по дороге случился, остался пан Оскерко, пан Ковальский и два пана Скшетуские…

— Какие Скшетуские? — воскликнул Жендзян. — Уж не пан ли Скшетуский из Бурца?

— Я не знаю откуда, — ответил Бутрым, — знаю только, что один из них — збаражский герой.

— Господи. Да ведь это мой пан!

Тут Жендзян заметил, как странно звучит такое восклицание в устах пана старосты, и прибавил:

— Это мой кум, хотел я сказать.

Сказав это, пан староста не врал, так как действительно крестил первого сына Скшетуского, Еремку.

Между тем в голове Кмицица, который сидел в темном углу горницы, одна за другой теснились мысли. В первую минуту кровь вскипела в нем при виде грозного шляхтича, и рука невольно схватилась за саблю. Кмициц знал, что Юзва был главным виновником того, что перерезали его компаньонов, и поэтому был самым заклятым его врагом. Прежний пан Кмициц велел бы его сию же минуту схватить и четвертовать, но сегодняшний пан Бабинич поборол себя. Наоборот, его охватила тревога при мысли, что если шляхтич его узнает, то это может вызвать страшную опасность для дальнейшего путешествия и для всего предприятия. Он решил остаться неузнанным и все глубже отодвигался в тень; наконец оперся локтями о стол и, закрыв лицо руками, притворился, что дремлет.

Но в ту же минуту он прошептал сидевшему рядом Сороке:

— Беги на конюшню, пусть лошади будут готовы. Едем ночью! Сорока встал и ушел.

Кмициц продолжал притворяться, что дремлет. Всевозможные воспоминания теснились у него в голове. Люди эти напомнили ему Водокты и то короткое прошлое, которое миновало, как сон. Когда минуту назад Юзва сказал, что он принадлежит к прежнему биллевичевскому полку, у пана Андрея сердце забилось при одном этом имени. И ему пришло в голову, что был как раз такой же вечер, и точно так же горел в печи огонь, когда он, точно снег на голову, свалился в Водокты и впервые увидел в людской, среди сенных девушек, Оленьку.

Из-за полузакрытых век он видел все это, как наяву: видел и панну, ясную и спокойную; вспоминал все, что произошло, как она хотела быть его ангелом-хранителем, укрепить его в добре, охранить от зла, указать ему прямую, честную дорогу. О, если бы он послушался ее, если бы он послушался ее! Ведь она знала, что делать, знала, на чью сторону надо стать; знала, где добродетель, честность и долг. Она просто взяла бы его за руку и повела, если бы он не захотел ее слушаться. И вот любовь под наплывом воспоминаний так наполнила сердце пана Андрея, что он был готов отдать последнюю каплю крови, чтобы упасть этой панне к ногам; в эту минуту он готов был расцеловать этого ляуданского медведя, который перерезал его компаньонов, — только за то, что он был из тех краев, что он произнес имя Биллевичей, что он видел Оленьку!