Чтение онлайн

Яд?

Случайность?

Самоубийство?

Убийство?

Ни одна из версий не вписывается в общую картину. Так что я возвращаюсь к своей задаче — разобрать беспорядок в папином кабинете, найти то, что заставит всё остальное обрести смысл: «возможно» яд, «таинственную» рыжеволосую женщину, почти пропавший, но находящийся в необъяснимом месте телефон.

Честно говоря, это уже слишком. Я на грани истощения.

Заказываю пиццу и устраиваюсь поудобнее, чтобы посмотреть повтор «Закона и порядка» и отключить свою лобную долю. Амелия звонит мне по видеосвязи как раз в тот момент, когда тощий старшеклассник

приносит мою пиццу. Удерживая телефон и пиццу, я изловчаюсь и вручаю парню щедрые чаевые.

В ответ он широко улыбается, с энтузиазмом восклицает:

— Спасибо, мэм! — и бежит к своей машине, которую оставил заведённой.

«Мэм», — усмехаюсь я про себя.

— Мам, — укоризненно произносит Амелия, — ты же знаешь, что тебе нельзя молочные продукты. И глютен.

В какой-то момент моя дочь взяла на себя роль матери, а я превратилась в своего рода подростка, который время от времени ведёт себя безответственно, особенно в вопросах здоровья.

— Мне не нравится, что ты там совсем одна, — продолжает она, когда я в знак согласия мычу что-то нечленораздельное. Пицца, сочная и тягучая, пахнет божественно. — То есть, я смотрю на тебя в LifeWatch4, а ты там одна прямо посреди леса.

— Всё в порядке, — заверяю я, хотя сама себе не верю. — Я здесь выросла.

Амелия — дитя Нью-Йорка. Центральный парк — это максимум природы, который она может вынести. По её мнению, дома в лесу — для фильмов ужасов, в которых людей убивают бензопилой.

Дочь замолкает на мгновение. Я наблюдаю, как она ставит телефон и красит губы перед зеркалом в ванной. Амелия — настоящая красавица, с тонкими чертами лица, унаследованными от отца, и моей смуглой кожей.

— Странно, что я его почти не помню? — спрашивает она, подводя глаза чёрным карандашом, и снова смотрит в камеру.

Это забавно: Амелия всё ещё мой малыш, мой ребёнок, хотя для всех остальных она сногсшибательная молодая женщина, собирающаяся куда-то вечером.

Иногда я смотрю на её фигуру — осиную талию, пышную грудь и округлые бёдра — и жалею, что не могу одеть её в монашеское одеяние. Никто, кроме нас с её отцом, не должен любоваться красотой нашей дочери.

— Нет, — отвечаю я. — Это не странно. Его просто не было рядом.

— Почему его не было? — Она опять крутится перед зеркалом. Ей не будет холодно в этом чёрном укороченном топе?

Я заталкиваю в рот кусок пиццы, не в силах больше сопротивляться аромату:

— Некоторые люди просто не могут быть рядом, понимаешь?

Поколение Z очень хорошо разбирается в психологии. Амелия понимающе кивает:

— Может, он хотел быть ближе к нам, но, типа, у него была травма или что-то в этом роде.

Если бы у моего отца была травма, сомневаюсь, что он рассказал бы мне или кому-либо ещё. Его поколение не признавало «травмы», не занималось терапией и даже не признавало своих чувств. Или, может, только он был таким — человеком с секретами.

— Да, — вздыхаю я, — возможно.

Я снова думаю о том, что его могли отравить. Естественно, я ничего не говорю Амелии.

— Как он умер? — интересуется она. Это так удивительно, когда твой ребёнок будто читает твои мысли.

— Застойная сердечная недостаточность, — отвечаю я, ссылаясь на свидетельство о смерти.

— О… Ого, — растерянно произносит Амелия. Так она отвечает,

когда не знает, что сказать. — Мам, ты в порядке?

— Да, со мной всё в порядке, — отвечаю я и вдруг слышу: звонит телефон.

Откуда это?

Звонит не мобильный — это старомодный звон стационарного телефона.

— Кажется, я собираюсь порвать с Зандером.

Как же я люблю эту юношескую наивность.

Звонки прекращаются.

— Да?

Амелия из тех, кто «полюбил и бросил», и это меня в ней восхищает. Она не определяется своими отношениями с каким-либо парнем. Она — цельная личность: красота, ум и смелость. Я, честно говоря, в восторге. Я в её возрасте была сущим кошмаром. Не уверена, что вообще знакома с Зандером. Наверняка, какой-то темнокожий парень с дредами и татуировками. Это её типаж: эмо, альтернативный. Иногда она приводит их домой, иногда нет.

— Он такой прилипчивый, — жалуется она.

— Хм.

Я хожу по дому в поисках телефона, который только что звонил. Но ни в спальне, ни в кабинете, ни в гостевой комнате, ни на мансарде — нигде его нет.

— Мам, ты уверена, что не хочешь, чтобы я приехала? У меня завтра нет занятий. Я могу просто сесть на поезд утром.

Это заманчиво; мне хотелось бы, чтобы она была рядом. Я бы показала ей это место. Но я не из тех матерей, которые ищут поддержки у своих детей. Я просто не такая. В этом и есть одно из преимуществ плохого воспитания: ты учишься полагаться только на себя. Рик всегда говорит, что это один из моих главных недостатков.

«Рэй, тебе не обязательно делать всё в одиночку. Иногда, когда просишь о помощи, окружающие чувствуют себя ближе к тебе».

А ещё: яд.

Что, если я дышу им прямо сейчас?

Логика подсказывает, что мне следует вернуться в город.

Но здесь слишком много вопросов, а я из тех, кому нужны ответы.

— Нет, детка. Живи своей жизнью. Весёлого вечера! Я вернусь в город через пару дней. Мы поужинаем на следующей неделе и всё обсудим.

Она неуверенно кивает:

— Хорошо.

Я слышу голоса хохочущих девушек: «Амелия! Пойдём!»

— Иди, — говорю я ей. — Я люблю тебя. Будь умницей. Береги себя.

— Люблю тебя, мам.

Я кладу трубку, и снова слышу этот звон. Где же он? Звучит удалённо, приглушённо. Но это точно телефон, он звонит где-то в этом доме.

Когда я подхожу к двери в подвал, звонок внезапно прекращается. Я замираю у двери на мгновение, прежде чем повернуть ручку и спуститься по ступенькам.

Чёрт возьми! Это настоящий портал в прошлое.

Стены обшиты тёмными панелями, с таким же диваном в клетку из комиссионки и телевизором на кронштейне. Полка с книгами в мягких обложках, потрёпанными и выцветшими от времени. Тусклый, мерцающий свет с потолка. В углу — накренившаяся стопка журналов «Время», рядом ещё одна — «Экономист».

Здесь же — старый бильярдный стол и барная стойка с бутылками алкоголя, которые родители всегда оставляли на виду, будучи уверенными, что мы их не тронем.

Мы никогда его не пили, предпочитая травку, которую доставал Шифт — местный дилер, чей отец и дяди были наркоторговцами. Он сделал татуировку в виде черепа на руке, когда ему было четырнадцать. Не знаю, почему все звали его Шифтом. Конечно, это было его ненастоящее имя, но, честное слово, я не помню, как его звали на самом деле.