Чтение онлайн

Во время каникул мы с Игором не заводили будильник, но просыпались с неизменной точностью в восемь утра, как во время учебы. На этот раз я проснулся в половине десятого. Игор еще спал. Это было вдвойне необычно, потому что он как правило вставал раньше меня. На дворе было пасмурно, накрапывал мелкий дождь, и сквозь раскрытое окно в комнату вкрадчиво пробирался шорох промокших листьев, настойчивым шепотом внушая тревожные предчувствия. Я разбудил Игора - он широко открыл глаза и посмотрел на меня мягким теплым взглядом. Видно, ему приснилось что-то приятное... Но в следующую секунду по его лицу прошла тень какой-то мрачной мысли, словно он вспомнил, что его ожидало в этот день нечто тяжелое, и мимолетная радость пробуждения растворилась в унылой беспросветности сырого утра.

После завтрака мы отправились

в женский блок, чтобы повидать Аллину. Дежурная на входе сказала нам, что она куда-то вышла. Искать ее на огромной территории Интерната было практически безнадежным делом, но мы все же целый день слонялись из конца в конец, высматривая ее в спортзале, столовой, кафетерии, магазине, библиотеке и многочисленных аудиториях. Пройдя полный круг, мы возвращались к дежурной, чтобы узнать, не появлялась ли Аллина, и начинали свой поиск по новой. Под вечер мы промокли до последней нитки, в ботинках хлюпала вода, сырость холодила тело, а в нас самих леденящим сердце страхом крепло предчувствие, что мы никогда больше не увидим Лину. Все это время мы сосредоточенно молчали, обмениваясь лишь короткими репликами о том, в какую сторону идти. Когда стемнело, нам стало ясно, что ходить и дальше под дождем бессмысленно, но ни я, ни Игор не хотели сказать об этом первым. После очередной встречи с дежурной Игор направился в сторону проходной. Я нехотя поплелся за ним. Нам оставалось только узнать на пропускном пункте, не выходила ли Аллина за территорию Интерната. Пропуск на выход без воспитателей или родителей выдавался лично Директором только в особых случаях, и нам с Игором было слишком хорошо понятно, что "особый случай" в положении Лины означал ее безвозвратный уход из Интерната, из нашей жизни и из мира.

В ответ на наш вопрос дежурный по проходной, мордатый дядька с пышными усами, смерял нас насмешливым взглядом. Он не обязан был давать справки, но и делать этого никто ему не запрещал.

– Зачем вам?
– спросил он, с легким раздражением наблюдая, как с наших ботинок стекает на пол вода.

– Нам очень надо, - сказал Игор убежденно.

Дежурный протянул нам швабру:

– Подотрите за собой, тогда посмотрим.

Мы стерли с пола свои следы.

– С разрешения Директора добровольно выбыла, - обыденно сообщил нам дежурный, заглянув в монитор.

– "Выбыла"?
– невольно повторил я глухое слово, полоснувшее тупым ножом по сердцу.

– Дождалась попутной машины и уехала в Распределитель, пояснил он, глядя на нас, как на малолетних идиотов.

Все было кончено. Лина уехала в контору, занимавшуюся распределением на фабрики смерти. Жизнь опустела. Во мне не было ни жалости, ни сострадания - только безнадежная пустота.

– Пошли, - потянул я за рукав застывшего на месте Игора.

Мы молча вернулись в свою комнату, сбросили с себя мокрую одежду и легли под одеяла, чтобы согреться. Вокруг была все таже пустота, холод и тягостное молчание. Тишина нарушалась лишь простудным хлюпанием дыханий... Игор как-то особенно сильно всхлипывал, и я с удивлением увидел, что он плачет. Это было неожиданно, ведь я никогда не замечал за ним сильных эмоций. Всем своим видом, спокойным и уравновешенным, зачастую доходящим до холодности, он говорил окружающим о том, что сентименты ему чужды.

Меня внезапно захлестнула жалость к Игору, к Лине, к себе самому и ко всей нашей жизни, такой хрупкой и беззащитной. Жизнь - это в конечном итоге единственное, что есть у человека, поэтому с ней так тяжело расстаться, и в то же время в мире есть неумолимые силы, которым не составляет никакого труда взять ее, для них это так же обыденно, как забрать пальто в гардеробной, а в обмен на жизнь, самое ценное, что может быть в природе, на теле выжигают электродами казенный символ обреченности - номер очереди в небытие.

Я жалел Игора - я шептал ему слова утешения, я гладил жесткие волосы на его затылке, я согревал его своим телом... Его живая плоть отвечала мне благодарным теплом и мягко касалась моей плоти, я прижался грудью к его спине, и биение наших сердец вошло в резонанс, с каждым ударом они стучали все сильнее, и кровь пульсировала в унисон, отдаваясь в голове ударами взбесившегося метронома. Наши тела без всякого усилия соединились, как намагниченные, и утонули в нирване...

Утром

я проснулся от шума в комнате. Открыв глаза, я понял, что еще совсем рано: за окном робко начинался рассвет, солнечного света не хватало, и горела настольная лампа. Возле письменного стола Игор собирал свои вещи в рюкзак. Я закрыл глаза и стал соображать, как на это реагировать. Мысли в голову не шли, было ясно лишь одно: мне совсем не хотелось объясняться с ним. К тому же, я был уверен, что он в любом случае уйдет, если собрался это сделать. Лучше всего будет, если он уйдет без словесных объяснений, но оставит записку, поживет у родителей, переживания стихнут, а потом мы снова увидимся на посвящении в вечную жизнь, это будет наш последний день в Интернате, и мы расстанемся друзьями... Да, так будет лучше всего! Я притворился спящим и стал ждать, пока он уйдет.

Минут через пять хлопнула дверь. Я остался один. Я встал и подошел к столу Игора, поворошил разбросанные книги, заглянул в его тумбочку - записки нигде не было. Я почувствовал обиду и отчаяние. Я так стремился к вечности и теперь на ее пороге остался совсем один. Я так хотел любви и дружбы и все разрушил своими же руками. Как это случилось?

Мне хотелось плакать, но слез не было. Мне не хотелось жить, но я чувствовал в себе огромный, непомерный запас энергии. Что я теперь буду делать с этой энергией? Зачем она мне? Я бродил по комнате в раздумиях, когда случайно заметил свое отражение в зеркале на внутренней стороне раскрытой дверцы шкафа. Я задержал на нем внимание, потому что мне мимолетно почудилось, будто кто-то выходит из-за вешалок с одеждой.

Я подошел вплотную к зеркалу и заглянул себе в лицо: это было не то лицо, что я привык видеть. Да, это было мое нынешнее лицо, но не та мальчишеская физиономия, которая не так давно смотрела на меня из зеркала на протяжении нескольких лет и которую я хорошо помнил. Мое теперешнее лицо обросло короткими и редкими светлыми волосами, оно вытянулось и огрубело, некогда пухлые румяные щеки побледнели и запрыщавели, а в глазах появилась взрослая уверенность. Это был уже не тот мальчик, который переживал, что ему предстоит уйти в небытие. Мальчик, который так боялся умереть, - умер, оставив мне на память свои воспоминания. Да, именно "свои" воспоминания, потому что я помню только то, что запомнил он. Это как книга мемуаров: пока она не издана, ее можно дописать, а после издания - только прочесть.

Надо проверить свою память... Первое что придет на ум... Сестра Веда. Что я помню о встрече с ней? Я помню, как мы встретились, как пошли на поле, как лежали на траве, как я читал ей свои стихи... Но я совершенно не помню, как мы возвращались обратно в Интернат и что сказали на прощание друг другу! Единственная размытая картинка из серии "прощание с Ведой" - ее губы возле моей щеки... Почему размытая? Наверное, потому что губы были слишком близко от глаз... Но о чем мы говорили? Или простились молча? Если бы я вспомнил об этом раньше, то помнил бы и сейчас, а теперь не вспомню никогда. Целый эпизод моей... "моей" жизни безвозвратно утерян.

Ну что ж, смерть мальчика - не моя смерть. Он - это он, я - это я. Он умер, я жив. Жаль мне его? Нет, не жаль. Его смерть фигуральна. Где труп? Был бы труп - стало бы жалко. Жил-был мальчик, бегал, резвился, румяный такой, а теперь лежит бледный и без движения на ковейере, уходящем в печь, - тогда жалко. А так - нет.

Я присмотрелся к своему отображению, и мне показалось, что оно чему-то радуется. В душе я страдал, а из зеркала на меня глядела наглая развратная рожа. "Ты садист и пидор!" - сказал я ему. Он только ухмыльнулся мне в ответ. Я плюнул в его самодовольную харю - он высунул длинный острый язык и медленно, сладострастно слизал стекающие по стеклу слюни...

5. Девятая заповедь

Я оглядывался по сторонам, и мне вспоминалась детская страшилка: "по черной-пречерной дороге ехала черная-черная машина с черными-черными людьми..." Дорога на самом деле была черной от пепла, как и вся тундра в округе, и за мотоциклом низко стелился длинный черный шлейф. Только теперь я оценил практичность черной униформы: если присмотреться, то станет заметно, что она не "черная-пречерная", а с серым оттенком, и пепел на ней почти не виден и хорошо с нее отряхивается.