Перелом
Шрифт:
Возможно, только один на миллион заслуживает смерти. И вообще смерть по сути своей вещь абсолютно неправильная. Но некоторые ее обличья совсем никуда не годятся. А убийство - и в этом я был совершенно уверен - является самой несправедливой формой из всех.
В конце концов он произнес гораздо более мягким тоном:
– Кто будет тренировать лошадей этим летом, если твой отец не успеет поправиться?
Только долгий опыт работы с хитрыми дельцами, которые в нужный момент то мечут гром и молнии, а то притворяются кроткими овечками, чтобы достичь вполне реальных целей, удержал меня от шага прямо в пропасть. Почувствовав облегчение от такого
Инстинкт заставил меня ответить, что сам буду тренировать их, хотя я не имел ни малейшего намерения заниматься этим после того, как подберу себе достойную замену.
Это действительно был ключевой вопрос. Устрашающий черный кружок револьверного дула немного опустился, описал дугу и совсем исчез. Револьвер лежал теперь, подрагивая, на его пухлом бедре. Я глубоко вздохнул всей грудью, воздух судорожно вырвался из легких, и, ощутив облегчение после невероятно напряженных минут, я весь обмяк. Не то чтобы полное спасение, но надежда забрезжила, как неясный свет высоко над горизонтом. Я все еще сидел связанным в незнакомом доме, не имея ни малейшего представления, с какой целью меня захватили.
Толстяк продолжал наблюдать за мной, продолжал думать. Я попытался ослабить веревки, которые впились в мне в руки, забыть об ушибах и пульсирующей головной боли, которую не чувствовал перед лицом более серьезной опасности.
В комнате стоял холод. Резиновым, похоже, было нормально в масках и перчатках, а толстяка защищал слой жира, и он был невосприимчив к холоду, но я, вдобавок ко всем своим бедам, продрог до костей. Я задумался, не был ли холод специально запланирован как средство дополнительного воздействия на моего пожилого отца. Нет, скорее простая случайность: в этой комнате вообще не могло быть уютно.
В сущности, это была гостиная небольшого дома, где живут люди среднего класса и среднего достатка. Дом построен, по моим предположениям, в тридцатые годы. Чтобы оставить толстяку свободное пространство для маневров, мебель сдвинули к стенам, оклеенным полосатыми кремовыми обоями. Обстановка не впечатляла: гарнитур из трех предметов, обитых розовым ситцем, раздвижной стол, стандартная лампа с абажуром кофейного цвета и горка для демонстрации посуды, потом нечего было демонстрировать. И ни тебе ковра на березовом паркете, ни безделушек, ни книг или журналов - вообще ничего личного. Комната пустая, как душа моего отца, но не в его вкусе.
И это ни в малейшей степени не соответствовало тому, что мне представлялось личностью толстяка.
– Я освобожу тебя, - заявил он, - но на определенных условиях.
Я ждал. Он изучал меня, все еще тянул время.
– Если ты не будешь точно следовать моим указаниям, я разорю конюшни твоего отца.
У меня рот открылся от изумления. Я захлопнул его, лязгнув зубами.
– Вижу, ты сомневаешься, что мне это удастся. Не сомневайся. Я уничтожал и кое-что посерьезнее ваших ничтожных скаковых конюшен.
Я не отреагировал на слово «ничтожные». Мне уже давно известно, что не стоит возмущаться или спорить: это означает занять оборонительную позицию, что только на пользу противнику. В Роули-Лодж, о чем он, несомненно, знал, стояло восемьдесят пять чистокровок,
чья совокупная цена доходила до шести миллионов фунтов.– Как?
– бесстрастно спросил я.
Он пожал плечами:
– Для тебя важнее узнать другое - как удержать меня от этого. В сущности, не так уж и сложно.
– Просто лошади должны участвовать в скачках по вашим указаниям?
– равнодушно предположил я.
– Проигрывать, когда вы прикажете?
Новый приступ гнева исказил пухлые черты лица, и рука с револьвером оторвалась на шесть дюймов от колена. Потом медленно расслабилась, и оружие заняло прежнее место.
– Я не дешевый мошенник, - сказал он сурово. «Однако же, - подумал я, - ты остро реагируешь даже на непреднамеренное оскорбление, и когда-нибудь, если игра продолжится достаточно долго, я воспользуюсь этим преимуществом».
– Извините, - сказал я без тени насмешки, - но эти резиновые маски не высшего уровня.
Он мельком взглянул с раздражением на две фигуры, стоявшие позади меня.
– Маски - это их собственная инициатива. Они чувствуют себя в большей безопасности, если их нельзя узнать.
Как разбойники с большой дороги, подумал я, которых в конце вздернут.
– Можешь назначать своих лошадей на скачки, как тебе угодно. Действуй по собственному выбору… за одним исключением.
Я никак не отреагировал. Он пожал плечами и продолжал:
– Ты возьмешь на работу человека, которого я пришлю к тебе.
– Нет, - ответил я.
– Да.
– Он смотрел на меня в упор.
– Ты возьмешь на работу этого человека. Если не сделаешь, я уничтожу конюшни.
– С ума сойти. Это же бессмысленно!
– настаивал я.
– Нет, не бессмысленно, - возразил он.
– Более того, ты никому не скажешь, что вынужден был взять на работу этого человека. Ты убедишь всех, что делаешь это по своей воле. В особенности не вздумай жаловаться полиции о сегодняшней ночи или о том, что еще может случиться. Посмеешь предпринять какие-то действия, чтобы дискредитировать этого человека или заставить его уйти из твоих конюшен, и весь твой бизнес на этом закончится.
– Он помолчал.
– Понимаешь? Если ты будешь любым способом препятствовать моему человеку, твоему отцу некуда будет возвращаться, когда он выйдет из больницы.
После короткого напряженного молчания я спросил:
– В каком качестве этот человек должен работать у меня?
– Он будет участвовать в скачках, - сказал толстяк.
– Он жокей.
У меня задергалось веко. Он это заметил. В первый раз он действительно достал меня.
Все стало ясно. Ему и не нужно говорить мне каждый раз, что он хочет проиграть скачки. Достаточно сказать это своему человеку.
– Нам не нужен жокей, - сказал я.
– У нас уже есть Томми Хойлейк.
– Твой новый жокей постепенно займет его место.
Томми Хойлейк был вторым жокеем в Британии и входил в дюжину лучших в мире. Никто не мог занять его место.
– Владельцы не согласятся, - возразил я.
– Ты их убедишь.
– Невозможно.
– Будущее существование твоей конюшни зависит от этого.
Возникла еще одна продолжительная пауза. Один из резиновых переступил с ноги на ногу и вздохнул как бы от скуки, но толстяк, похоже, не спешил. Возможно, он очень хорошо понимал, что с каждой минутой меня все больше пробирает холод и вообще мне все хуже. Я бы попросил развязать мне руки, если бы не был уверен, что он засчитает себе очко, когда откажет.