Параллели
Шрифт:
– Нет. Я еду в Ниццу.
– Тебе нельзя сейчас оставаться одному, сынок.
– Что, боишься, что я вены себе вскрою? – Монс недобро засмеялся. – Не вскрою. Если бы я хотел отправиться вслед за Каро, я бы уже лежал на дне Сены. Я. Просто. Никого. Не. Хочу. Видеть.
– Хорошо, сын, я отвезу тебя в Ниццу.
– Прямо сейчас?
– Прямо сейчас.
Что было дальше, Монс уже не помнил. Один в темном доме, он слушал дождь за окном и ненавидел его. Дождь отобрал у него Каро, отобрал жестоко и бесцеремонно. День за днем он бродил по полному теней дому, сам похожий на тень, и не находил себе места. Все напоминало ему о Каролине, все дышало ею. Ее вещи пахли ее духами, и Хольмберг часами сжимал в руках ее сорочки и платья, и не мог надышаться ими. И с ужасом чувствовал, что аромат постепенно тает и превращается в воспоминание.
В один из дней Монс опустился на стул и с удивлением понял, что он в библиотеке, за своим роялем, а перед ним так и лежит его незаконченная работа.
V
Три недели Монс не выходил из дома и не отвечал на звонки. Собственно, о трех неделях сообщил ему отец, когда юноша очнулся в душе под струями ледяной воды. Он выпил практически все спиртное, какое нашел в домашнем баре и перебил все пустые бутылки, посуду и большинство ваз, но совершенно этого не помнил. Ему уже давно пришел ответ от Джозефа Мойро – режиссера «Обретая крылья», того самого фильма, к которому Хольмберг писал музыку. Он был в полнейшем восторге от обновленной версии музыки к фильму, но, так и не получив ни слова в ответ от Монса, разыскал контакты его отца. Впрочем, и сам Альберт беспокоился о состоянии сына, который после похорон Каролины обрубил контакты с внешним миром. Хольмберг-старший понимал, что тому нужно побыть одному и как-то переварить обрушившееся на него горе, но пауза откровенно затянулась. Поэтому в конце сентября Альберт вместе с другом Монса Тео Линдстремом все-таки решился приехать в дом в Ницце, где ожидаемо обнаружил сына мертвецки пьяным. Тот осунулся, был небрит и бледен, под глазами залегли темные круги, но ненависти, агрессии не осталось – вся она ушла в войну с бутылками и посудой. Единственным целым островком в практически разгромленном доме оказался стол в кабинете. Пол под ним был усыпан осколками фарфора, но на совершенно пустой и на удивление чистой столешнице излучала какой-то чудовищный, невероятный покой фотография Каро. Тонкая девушка в легком платье на берегу моря. Лучистая улыбка, копна овсяных волос и солнечный свет, которого, казалось, было так много, что он буквально лился с фотоснимка и затапливал собой все вокруг.
Через несколько дней они втроем вернулись в Стокгольм. Монс все эти дни практически не разговаривал – он слышал обращенные к нему вопросы, но ничего больше односложных ответов на них от него было не добиться. Предложение отца пожить в родительском доме он начисто отверг, ограничившись единственным «визитом вежливости за своими вещами», как едко охарактеризовала этот приход Беллатрикс. Спустя три дня после приезда Монс явился к родителям, бесшумно, словно тень, прошел к себе, собрал не глядя в сумку какие-то книги и записи на нотных листах и ушел, не сказав никому ни слова. Вернуться в их с Каро квартиру у юноши не было сил, а потому, недолго поразмыслив, он согласился на уговоры Тео пожить некоторое время с ним вместе.
Остаток осень Монс буквально заставлял себя возвращаться к жизни, в основном из-за работы, которой внезапно обнаружилось огромное количество. Запись саундтрека занимала много времени, он сутки напролет пропадал в студии, выбирая варианты аранжировки с музыкантами, бесконечно шлифуя их, доводя до совершенства. Кроме этого, Тео предложил ему вернуться в их группу, планировавшую зимой большой тур по Европе. Монс подумал и, неожиданно для себя самого, согласился. Да, он боялся, что его начнут накрывать воспоминания о начале их с Каро отношений, но ему было необходимо завалить себя любой деятельностью, лишь бы не быть представленным самому себе. Тем не менее, в начале ноября Хольмберг все-таки съехал от Тео, в маленькую квартирку под крышей на одной из тихих улочек в центре Стокгольма. По-настоящему маленькую – в крохотной комнатке помещались только достаточно удобный диван и рояль. Впрочем, этого Монсу было достаточно: он приходил сюда лишь чтобы переночевать. И его ночи были ужасны. Несмотря на смертельную усталость, он подолгу не мог заснуть и лежал, устремив невидящий взгляд на звезды и кусочек чернильного неба в мансардном окне. И вспоминал, вспоминал, вспоминал… Каро не отпускала его, и это было невыносимо – казалось, что она постоянно рядом, что все, что случилось – лишь ночной кошмар, наваждение, которое растает, стоит лишь проснуться. И мучительная надежда на то, что когда-то этот кошмар действительно закончится, сводила с ума. Лишь когда небо начинало светлеть, Монс забывался тяжелым сном, который уже вскоре прерывал резкий звонок будильника. Юноша вставал и отправлялся на пробежку, жадно вдыхал холодный осенний воздух, пытаясь хоть немного вытряхнуть из головы ночные мысли, затем отправлялся в студию или на репетиции, где снова бесконечно уставал. Но день, даже самый долгий, заканчивался, приходила ночь и снова приносила с собой лишь мучительную бессонницу и воспоминания.
В предрождественскую неделю состоялась премьера «Обретая крылья». Успех фильма был предсказуемо оглушительным, главным образом среди молодежи и подростков,
на которых он и был рассчитан. Девочки, девушки и даже взрослые женщины сходили с ума от исполнителя главной роли и визжали в экстазе на красной дорожке премьерного показа и специально устроенных нескольких автограф-сессиях. Не остались без внимания и создатели кинокартины, критики весьма благосклонно отнеслись к работе Мойро, музыка и композитор также были удостоены высших похвал. Монс присутствовал на премьере и прошел по красной дорожке, ненадолго задержавшись перед фотографами. Высокий, статный, он сильно исхудал за последние месяцы, резко обозначившиеся заостренные скулы и печальный, тяжелый взгляд придавали его образу нечто мистическое и загадочное. Трагическая история его любви урывками просочилась в прессу, и это лишь добавило притягательности молодому композитору. От него приходили в восторг не меньше, чем от актеров фильма, и на закрытой вечеринке после премьерного показа нашлось немало светских охотниц, жаждущих познакомиться с «очаровательным, но таким грустным» музыкантом. Впрочем, всех их ждало разочарование – Монс ушел быстро и незаметно, ни с кем не прощаясь.После нового года «Moonlight river» отправились с выступлениями по Европе. Группа была уже довольно известна, ребят ждали поклонники, а известие о том, что к коллективу присоединился тот самый Монс Хольмберг в разы добавило аудитории. Ребята переезжали с места на место, задерживаясь в больших городах на несколько дней, и Монс был бесконечно благодарен Тео за то, что тот позвал его с собой. Тео – высокий, худой, с неизменной аккуратной бородкой на лице – был на несколько лет старше Хольмберга. Они познакомились во время учебы в Королевской музыкальной академии в Стокгольме и организовали их первую группу – ту самую, которая покорила все студенческие клубы и вечеринки, а с годами превратилась в «Moonlight river». Неудивительно, что парней вот уже много лет связывала крепкая дружба. Они всегда приходили друг к другу на помощь и за советом, и именно Линдстрем стал первым, кому Монс поведал, что хочет жениться на Каро. Когда с другом случилась беда, Тео не мог остаться в стороне, но и полностью повлиять на Хольмберга он тоже не мог. А Монс после каждого концерта шел в ближайший бар и напивался там до беспамятства, чтобы утром встать, не обращая внимания на головную боль, и уйти на пробежку.
Полгода спустя после смерти Каро неожиданно объявилась мадемуазель Шарби, со дня похорон ни разу не напомнившая о своем существовании. Она позвонила Монсу с просьбой о встрече в Стокгольме «в ближайшие две недели». Хольмберг решил не откладывать общение с родственницей и, попросив у Тео пару выходных дней, улетел в Швецию.
– Здравствуйте, Монс, я рада, что вы согласились встретиться, – нарочито спокойным тоном произнесла Шарлотта, присаживаясь за столик в кафе.
Хольмберг хмуро глянул на нее. Все тот же туго затянутый пучок волос, все та сухость и чопорность. Она совершенно не изменилась – точно такой же она была на свадьбе и до нее, такой же была на кладбище Монмартр, с тем же выражением лица и презрением ко всему живому, сквозившим в каждом жесте. Кажется, накрой сейчас Стокгольм ядерный взрыв – она останется такой же, чопорной и жеманной, и точно так же сделает очередной глоток своего кофе. Женщина, еще при жизни превратившаяся в мумию.
– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил Монс, ему не хотелось размениваться на никому ненужные вежливые условности – напротив, он жаждал как можно скорее избавиться от общества этой высохшей старой щепки.
– Да, давайте перейдем сразу к делу, – живо отозвалась она. – Я хотела поговорить о Каролине. Вы ведь знаете, что она унаследовала виноградники своей семьи, и теперь спустя полгода… у Каро ведь не было завещания… все ее наследство перешло вам…
– Я не собираюсь претендовать на имущество Каролины, – резко перебил ее Хольмберг. – В ближайшее время я подпишу все необходимые бумаги, и вы будете единолично властвовать на виноградниках Каро.
– Зачем же так грубо? – мадемуазель Шарби жеманно подняла бровь.
– Потому что вы старая, лживая, расчетливая сука, – прошипел Монс, поднимаясь из-за столика. – Мой юрист в течение недели оформит и пришлет все документы, и не смейте больше появляться мне на глаза.
После этой встречи юноша внезапно осознал, что Каро ушла навсегда. Ощущение бесконечности кошмара, в котором он прожил полгода и в котором ему предстояло жить и жить еще много лет оказалось грузом едва ли не еще более невыносимым, чем сама по себе гибель девушки. Хольмберг проплакал весь вечер, сидя у себя в квартире и запивая слезы виски, который не был горьким. А потом он сорвался. Спустился в ближайший бар и первая подсевшая к нему красотка стала ему утешением на ночь.
Монс вздрогнул и проснулся. В комнате царила рассветная полутьма, и он лишь смутно видел очертания предметов. Постель была чужой и холодной, а на груди у него лежала женская рука с длинными темно-синими ногтями. Хольмберг осторожно высвободился из объятий своей ночной подруги, тихо встал и оделся. Он не хотел ее будить, это не было нужно, он даже не знал ее имени, хотя вчера она, конечно же, говорила ему. Собственное тело показалось Монсу чужим и отвратительно липким, и, вдобавок, пропахшим дешевыми приторными духами – Каро никогда не позволяла себе таких. Усилием воли подавив в себе приступ тошноты, Хольмберг бесшумно вышел из квартиры и зашагал домой по еще спящему Стокгольму.