Отрок Часть 7
Шрифт:
Мишка с сестрой одновременно прыснули, дед тоже не удержал улыбки, хотя разговор шел вовсе не о веселых вещах.
– А Дмитрий-то здесь причем, деда?– Мишка с трудом сдерживал смех.– Лупили-то Чуму скопом, наверно?
– Лупили-то скопом, но сначала-то Чума на Митьку кинулся и кистенем по ребрам схлопотал. Можно же было на этом и остановиться! Так нет! Как тесто месили, Алексей еле отнял. Всю жизнь воюю, а такого не припомню, чтобы одновременно трое в задницу раненых было. А тут - пожалуйста: Роська, Варька и Ефим-Чума. С ума с вами со всеми сойдешь.
Дед покряхтел, устраиваясь на лавке поудобнее и велел Машке налить сбитня. Выпил, расправил усы и осведомился:
– О
– Что-о?!!– Мишка неловко шевельнул головой и почувствовал резкую боль в ушной раковине.– Как взбунтовался? Погоди, деда, это же бывший десяток Глеба?
– Ну, да. И Глеб вместе с ними.
– А Тихон?
– Тоже с ними.
"Тихон племянник Луки, а того сейчас в Ратном нет - боярскую усадьбу обустраивает. Так нам что же, еще один десяток расстреливать придется? Точно: опричниками становимся. Дожили!".
– Деда, так нам опять бунт подавлять?
– Ишь, разошелся! Понравилось, что ли? Не надо ничего… Как ты сказал? Подавлять? Давильщик, ядрена Матрена… Обошлось, так договорились.
– Деда… Маш, да брось ты эту кашу! Остыла уже, в рот не лезет. Деда, объясни толком, я не понял ничего.
– Кхе! Я тоже не понял… поначалу. Значит, собрал я стариков - кто с серебряными кольцами. Хоть раньше такого и не было, но спорили недолго. Приговорили: семьи бунтовщиков из Ратного изгнать. Только расходиться собрались, явился дружок твой - поп. "Помилосердствуйте", говорит, "Бабы, детишки". Я его за шиворот и в сарайчик, где девки Семеном порубленные лежат. Вот, говорю, тоже детишки. Любуйся! Он аж позеленел весь.
Ну, оставил я его в сарайчике, а сам послал людей с приказом. Разрешил каждой семье взять вещей и припасов, сколько в одной телеге поместится, и чтобы на следующий день духу их в Ратном не было! А с утра Нинея заявилась и в ту же дуду, что и поп, дудит! Дети, мол, в отцовых грехах неповинны.
А о том, что эти дети вырастут, да за своих отцов мстить станут, только я думать должен? Так нет! Засела у подружки своей Беляны и сидит, ждет… Отец Михаил, тоже, как отпел покойников, такую проповедь закатил! С царем Иродом меня сравнил, святоша… - Деду явно хотелось ругнуться, но мешало присутствие Машки.– Машка! Давай-ка, пои Михайлу лекарством, да уматывай. Сидишь тут, уши развесила…
"Классическая ситуация - решение одной проблемы, тут же, порождает целый букет других проблем. Вообще, управление подобно траектории движения горнолыжника - окончание одного поворота, одновременно, является началом поворота следующего.
Но как же деду трудно! Не от хорошей жизни он мне тут душу изливает, больше-то некому. Жену схоронил, Листвяна, видимо, для этого не годится. Мог бы, наверно с матерью поговорить, она - женщина умная… Нет, у деда принцип: "первому лицу жаловаться некому". Может, ему совет нужен? А что я могу?".
– Деда, а как с десятком Тихона договорились?
– Да, тут такое дело вышло… Кхе… Понимаешь, был в том десятке один ратник, Николой звали… Семен ему однажды жизнь в бою спас. Побратались они. Ну не мог он Семену в помощи отказать! Пошел вместе с ним… Кхе… Хороший мужик был, воин справный, семья большая…
Короче, собрались они всем десятком… да какой там десяток - пять человек осталось, да Глеб шестой. Собрались на дворе у Николы и говорят: "Не дадим Глашку с детьми выгонять, и всё тут!". Ну, не убивать же их, тем более, что и не виноват был Никола, особенно. Дело чести… Кхе… Не своей волей пошел.
Ну, я отступился… Пока. Семеро детей, из них четыре парня… Маленькие еще, у Николы сначала три девки подряд родились… А ту еще Аристарх -
репей старый… Анисью - жену Семена - к себе забрал вместе с детишками. Тоже говорит: "Не отдам дочку с внуками!". И Бурей туда же! Я же говорю: с ума все посходили!– Бурей?– Удивился Мишка.– А он-то чего?
– Того! Бурей Доньку, когда-то, Пентюху то ли подарил, то ли выменял на что-то. А теперь обратно забрал, на кой ему такое сокровище? И, ведь, как всё удумал, поганец!– Дед звонко шлепнул ладонью по колену.– Взял, да пентюхову развалюху церкви пожертвовал! Благо, радом с домом настоятеля стоит. И не подойди к нему: его холопка, что хочет, то и делает!
"Умен обозный старшина! Со всех сторон обставился: холопку, вроде бы, в аренду Пентюху сдавал, а дом… Стоп! А дом-то?".
– Деда, а Бурей имел право домом Пентюха распоряжаться?
– Имел, не имел… Ты теперь отними, попробуй. У церкви-то!
– А остальное имущество бунтовщиков?
– Михайла!– Дед укоризненно собрал на лбу морщины и шевельнул рассекающим щеку шрамом. Я тебе про людей толкую, а ты - про барахло.
– И, все-таки? Деда!
Дед перестал морщиться и слегка подался вперед, похоже, действительно, ждал от внука совета - привык уже, что от Мишки можно получить неожиданную идею. Но давать советы главе рода при Машке не стоило.
– Маш, давай-ка мне лекарство.– Мишка глотнул поданное сестрой, горькое, вяжущее рот пойло, сморщился и попросил: - Запить…
Дед правильно понял мишкины маневры и заторопил Машку:
– Давай, давай, внучка. Покормила и ступай!
По Машке было очень заметно, что ей очень хочется остаться и послушать дальнейший разговор, но повода остаться у нее не нашлось и, собрав посуду она направилась к выходу из горницы. Однако выйти ей не удалось. Дверь распахнулась и на пороге появился Роська. Видок у него был - натуральная иллюстрация к пословице "краше в гроб кладут", а выражение лица, пожалуй, именно такое, с каким кидаются под поезд или вешаются.
– Гриша умер… - Пролепетал Роська бескровными губами.
Кто-то, кого Мишке не было видно, попытался схватить Роську сзади за плечи, но мишкин крестник вывернулся и, влетев в горницу, с отчаянным криком рухнул на колени возле постели раненого старшины.
– Крестный! Прости! Не за того Бога молил!– Роська распластался на полу и оттуда продолжил вопить:
– Гриша умер, а я за другого молился, это я виноват! Прости, крестный!
Мишка дернулся навстречу крестнику, попытался сесть на постели, и тут же у него закружилась голова и всё, скормленное ему только что Машкой, настойчиво запросилось наружу - не зря, видать, Настена предупреждала, что неумеренное использование ее "обезболивающего" средства может обернуться скверно. Мишку мутило так сильно, что мимо внимания прошли: и испуганный вскрик Машки, и грохот выроненной ей посуды, и дедово "Ядрена Матрена!", и появление в горнице Матвея, пытающегося поднять вопящего Роську с пола. Мишка, откинувшись обратно в лежачее положение, только тупо удивился, что больно от резкого движения стало уху, а не глазу или брови.
Пока он боролся с тошнотой и головокружением, Матвей с дедом подняли Роську и усадили на лавку, забыв, видимо, о его ранении. Роська взвыл от боли, пришлось поднимать парня на ноги. Дед, одной рукой прижимая мишкиного крестника к стене, другую протянул в сторону Машки и несколько раз сделал хватательное движение пальцами. Машка приказ поняла и сунула деду в руку единственную посудину, которую не уронила на пол - кувшинчик с лекарством.
Дед, ни секунды не колеблясь, плеснул травяной настой в распяленный криком рот Роськи. Тот закашлялся, скривился от горечи и, наконец, умолк.