Чтение онлайн

В принципе, другой отдачи от неё и не ожидал. Внешне на удивление спокойно, успеваю осмотреться в белых коридорах. Поймать матрешку в халате, которая выскочила к нам на встречу для сопровождения и за ней телепаться в отдельную палату.

Вот что значит, загодя подсуетиться. Носятся, как в жопу раненые, что определенно вселяет надежды. Рыхло как -то и зыбко напороться на собственное бессилие. Стою за дверями не понимая, куда выместить нервяк. Внутренности стекловату переваривают. Сетчатка отслаивается, поэтому приходится часто моргать, чтобы зрение не подводило.

Помогаю чем могу, но этого мало для утешения. Начинаю

понимать тех, кто вещает, что лучше самому полсотни раз переболеть, чем переносить болячки твоего кровного.

Вслушиваюсь в кропотливые разъяснения за стеной. Врач тарахтит, но спокойно. Малая затихла. Карина что-то вполголоса переспрашивает. Унылый движняк нагоняет тоску, впитываясь под кожу запахами медикаментов. Мне их стерильный вайб за полгода реабилитации остопиздел, однако тоскливый минор не перебивает бряканье в башке.

Что может спровоцировать высокую температуру? Ни грамма в этой области не шарю. Горе, блять, не от ума. Хуево, когда ты собственному ребенку помочь не можешь, при этом готов на рогах вынести все препятствия.

Как-то дотягиваю в обездвиженном состоянии метры лютой паники, взамен минут.

Сначала медсестра с пробирками выскакивает, за ней доктор выдвигается. Я его знать не знаю, но обмениваемся слабо различимыми кивками, подтверждая договоренность касательно бартера за его неоценимую услугу.

В палате, правда, атмосфера тянет закурить. Вита укрыта тонкой простынкой, раскидалась во все стороны. Жар видимо спал. Она дышит ровно и спит. Краснота местами на щеках держится. Русый пушок на голове мокрыми колечками слипся.

Всю свою проклятую жизнь не понимал куда себя приткнуть, чтобы почувствовать, что я там, где нужно. Меня как пустое бревно в водовороте разворачивает на триста шестьдесят градусов. Прошлое само собой отваливается, превращаясь в ненужный балласт.

Вдыхаю поверхностно, захватывая кипучее, жгучее и моментально обвариваю трахею, заодно выталкиваю из себя черное облако.

Сажусь перед кроватью, голову своей Змей на колени кладу. Трещит, сука, как не кость, вроде жестянки под напряжением.

— Что врач сказал? — стараюсь тихо скрипеть прокуренными связками.

Дотягиваюсь под покрывалом к теплой ручонке. У дочи ладошка на два моих пальца полностью помещается. В целом трогательно, как она даже во сне цепко хватается. Вижу в этом хороший символ, вроде бессознательно не хочет, чтобы я уходил.

Каринка склоняется, носом прижимается к затылку, словно ей легче, что вот так лбом в колени втиснулся и не нагнетаю дополнительными расспросами. Балансирую в положении у её ног и отчего -то накаляет до хруста шейных позвонков. Куда там до регалий, кто кого превзошел. Всё просто, безродному псу не отказывают в ласке.

— Взяли кровь на анализ и оставили под наблюдением до утра, — Змея кончиками пальцев зарывается в волосы и пишет на загривке нежные иероглифы.

Культивирую пиздатую эмоцию, когда не вспенивают кровь.

Пауза. Потом…

— Если этот врач не нравится найдем другого, — предлагаю, собственно, без сарказма.

Каринка вправе единолично доверием к лекарям распоряжаться. Откинув оговорки ей виднее и опыта поболее моего.

— Он толковый, не надо никого искать. Я боюсь, Тимур. Боюсь и меня на этой почве дико перекрывает. Просто температура, просто потому что у Виты режутся зубы. Да, это почти нормально. Понимаю головой,

но…блядь, Север…я истеричка, потому что, — срывается на глубокий и такой ранимый вздох.

— Потому что ты идеальная мать, — не подмазываюсь.

Подбадривать красивой ложью не собираюсь.

Серьезно и уверенно знаю, был бы у меня обширный выбор, но и тогда Змея вне любой конкуренции.

Стаскиваю за бедра с кровати. Усаживаю на колени, выравнивая наши лица на один уровень. Каринка податливая, пластично седлает и сразу же забирается ладонями под одежду. От нее пахнет страхом, а в том, как пересчитывает вслепую рубцы у меня грудине, следом по памяти воссоздает контуры рисунков, есть для неё что-то антистрессовое.

Наблюдаю за ней.

Всего-то в приличном и утешающем действе, касаюсь кончиками грубых пальцев атласных покровов стройной талии.

Все мы слабы в моменты катаклизмов.

Каринка сейчас растерянная девчонка. Скинула мантию стервы и явила лик простой смертной, которой не чужды слабости, вдруг стать зависимой. Само собой навешиваю на себя лавры ахуенного мужика, какому выпала честь подставить шею под обаятельный каблук её светлости.

— Идеальная? Хоть кто-то так считает, — в скупой улыбке и обличительном фырканье, сводит мои честные заявления к иронии. Интонация вроде той, что я горазд сыпать похвалы, но она их не берет на веру.

Стихийно. С нахрапа вливается ощущение де-жа-вю. Что-то подобное во мне уже законсервировано, только теперь я его ноющим нутром прощупываю.

Не сговариваясь с Каринкой, переводим взгляды на дочку, но продолжаю впитывать пересечение параллельных линий. Как будто сошлось то, чему не суждено. Когда всё против, поперек и ядреным раком, но эта действительность правильней всех, что у тебя были до этого.

Застываю и фиксирую на долгую вечность. Смотреть как маленькое чудо мирно сопит и в то же время обнимать Красивую, почти всё что мне нужно. Почти предел моей выносливости. Рушится изнутри заминированная скала. Голова склоняется, чтобы для полноты дышать Каринкой и моей молочной коброчкой.

Так хорошо, что хуево.

Моей.

Таскаю язык во рту, поражаясь привкусу ванильного сахара. Нет, конечно, принятие не бомбануло внезапностью. Тепло по расколотым трещинам струится. Виту не из пробирки выращивали и едва ли осознаю причастность к её рождению, но попробуют отнять – умоются собственной кровью.

— Она так на тебя похожа, — шелестит моя Змея в пространство. Голос преимущественно тихий, но так эффектно затягивает мне на горло невесомый шарфик.

Либо же парфюма на её отогретом теле больше испаряется, но на выхлопе приятное удушье перекрывает дыхалку. В особенности как она с переносом нас сравнивает, филигранно вымеряя схожие черты. Приспустив свои шикарные ресницы, поворачивается и подкидывает пушистый занавес.

Зритель из меня одержимый. Маньячу голодно глазами в театре её ярко-синих теней.

Что за спектакль -то разыгрывает, прижавшись ртом к виску?

Дышит тревожно, как если бы ей хотелось все высказать напрямую, но у меня ж там лезвия выбиты чернилами.

Так и не так, но по моей щеке скатывается горячая капля.

Ловлю на язык соленую жемчужину. Змеи простыми слезами не плачут. Молчит лишь потому, что губами напоролось на горячее лезвие, пущенное по венам. Истоки этих рваных сечений идут там, где она целует.