Оскол
Шрифт:
– Коля, перестань ковырять в носу, я все расскажу Марии Дмитриевне!
Руис отвлек ее, а Сарафанов поманил к себе девчушку с красным бантом:
– Иди сюда, дочка.
"Дочка" подошла как-то боком и, чувствуя, что дядя будет спрашивать не о том как она учится или как зовут ее любимую куклу Катю, принялась глядеть куда-то в сторону.
– Левик ваш друг?
– спросил Михей, взяв ладошку ребенка и перебирая на ней пальцы.
– Где он?
– А вы его не заберете?
– Нет, что ты! Зови его сюда.
Ребятня молчаливо расступилась и одинокая фигурка в синем подвинулась ближе к зарослям терна. Костя тронул Михея
– Отойди, он боится, - и, сделав шаг вперед, оттянул кобуру за спину.
– Мы не сделаем тебе зла, мальчик.
– Вы плохие. Он охотник, а ты делаешь хитрые ловушки.
– Нет, Левик, он трамвайный кондуктор, а я летчик. Я наблюдаю за птицами, что живут на дне моря.
– Летчик вон тот в фуражке, с глазами судьи. А птицы не могут жить в море.
– Да, не могут. Как и мертвые не могут ходить среди живых.
Лёвик исчез в кустах и слышен был только его голос:
– Я жду папу.
– Папа не может прийти.
Лицо призрака задрожало, превратив глаза в глубокие чернильные кляксы.
– Не может сейчас, - повторил Костя, - он попросил нас передать это тебе.
– На вас такая же одежда, как и на папе, - фантом отпрянул, и на его лице снова появилась человеческая маска.
– Он знает, что мне здесь нельзя?
– Да, тебе нельзя здесь быть.
– А почему "черным" можно, а мне нельзя?
– Ты знаешь, где "черные"?
– Они рядом.
– Рядом с тобой?
– Нет. Вообще рядом. Вокруг. В домах.
– В этом доме они есть?
– Нет. Они из "шести подъездов" приходят.
– Это высокий дом, рядом?
– Вы будете их прогонять? У них там окно сюда скоро будет!
– Будем.
– Они плохие?
– Да.
– Как фашисты?
– Да, Левик.
Голос в кустах утих, оставив мягкое шевеление гибких прутьев и тихий звон невидимого колокольчика - дилинь... дилинь-динь.
Теперь ждать некогда. Теперь надо бежать в подвал. Теперь надо отыскать и закрыть "окно", о котором сказал призрак мальчика. Закрыть самыми толстыми "досками", какие придумаем, а лучше вообще взорвать - я помнил, что закрыть его можно энергофугасом, когда "окно" только-только откроется.
Вставив конденсатор в ЭФ-1, рубчатый корпус которой был неотличим от обычной "лимонки", я крикнул Михею:
– Ты со мной. Волхов с Руисом. Идем быстро от торцов к середине - подвал здесь сквозной. Если в подземной части все нормально - идем на чердак, а затем вниз по квартирам.
На бегу я увидел, как Василий и "танковый" мужик указывают на машину со "святой водой", но ждать было совсем некогда, и, махнув рукой, вцепился в кирпичный уступ, прямо со двора скользнув в открытое оконце подвала.
Я пошел дальше не сразу. Появилось у меня уже отвращение ко всякого рода подпольям, чердакам, углам и чуланам, копящим темноту в своих пыльных карманах. Когда отстроим Ленинград после войны, он будет чистым и стеклянно-прозрачным, настоящим городом будущего. Это будет столица Мира, Счастья и Труда, город - победитель фашизма и прочей адской нечисти. И никакая чернь не поселится больше в его домах.
Ступени шли глубоко вниз, словно ко дну глубокой ямы, и прибор-определитель блестел ярко-алым, будто у гнезда чертей. Шедший следом Сарафанов поежился.
– Ну что, двигаем?
– Ворот застегни, - сказал я и решительно полез в тартар.
Пять ступеней темноты, затем поворот и еще три.
И прибор потух.– Михей, атас!
– голос порвался, но Сарафанову повторять не надо. Он отпрыгнул под лестницу, беря на мушку фронт, а я свой тэтэшник нацелил в потолок. Что-то упало на щеку. Мокрое. Соленое. От черт! Ладони взопрели - аж пот ручьем.
– Михей, у меня руки шалят.
Сарафанов пробрался через гнутые отводы в кожухах изоляции парового отопления и спросил:
– Чувствуешь что-то?
Я помотал головой.
– Нет, ничего конкретного!
– Ну, тогда вперед потихоньку.
Через десяток шагов мы уперлись в кучу хлама, облитого вонючей жижей.
– Как думаешь, по нашей части?
– спросил Михей, наматывая соплю из кучи на проволоку.
– Воняет!
Меня даже смех взял, несмотря на мокрую от страха спину. Стоит человек, нюхает похожее на слизняк месиво и говорит, что ему, видите ли, воняет. Правда, Михей при всех своих плюсах не был искушен в тонкостях юмора и, чтобы не обидеть слишком прямого лейтенанта, я отвернулся, сказав что-то нечленорадельное.
– Неизвестная субстанция, - подвел он итог, обходя белый студень.
Шли мы не в косой нахлест, как советовал Руис (а ему знания достались от охотников-иезуитов), и поэтому, видать, проскочила незаметной первая синяя зарница. Я уже был недалеко от проема в соседний подвал, когда Михей крикнул, поворачиваясь назад:
– Смотри, старлей!
В жирной темноте что-то мигнуло фиолетом и рассыпалось маленькими искрами. Синим цветет болотник, странное существо, приходящее в город с теплыми ветрами. Когда наступает лето, этот рыхлый и, в общем-то, флегматичный орвер становится опасен. В темноте он едва отличим от кошки, поэтому не обращают на его присутствие должного внимания. А болотник выбирает себе жертву - одинокого человека - слабого или больного, - дожидается, пока тот уснет, и забирает жизненную силу. Организм его представляет собой смесь признаков млекопитающего, рептилии и насекомого. Единственное что его выдает - это свет в момент поглощения. И тут болотника лучше не трогать - маленький поганец может наброситься, и послесловие укушенного о мохнатом клубке с паучьими ногами отнесут к бреду при бешенстве. Еще нельзя встречать его взгляд - можно провести недолгий остаток жизни в повсюду кажущемся фиолетовом тумане.
Прилипнув к ограждению, Сарафанов изрядно убавил пыли, вытирая лицом доски, но что там внутри, так и не определил. Наконец, вогнав в щеку острую занозу, лейтенант предложил осмотреться по периметру. Я разрешил:
– Ладно, только быстрей давай, а то он уже вовсю шурует.
Дверь нашлась метров через пятнадцать. Самая настоящая дверь с табличкой: "Стой! Высоковольтное напряжение" и самодельным плакатом чуть ниже: "Участок 2-бис".
Стрелка прибора гуляла под стеклом, и я сунул отошедший на покой механизм за пазуху.
– Так, Михей. Я открываю дверь, ты кидаешь "Вспышку" и падаешь на землю. Далее по обстановке.
– Понял.
"Участок 2-бис" взорвался лимонной вспышкой ослепляющей гранаты, высвечивая ворвавшегося с другой стороны испанца в летной фуражке, закрывающегося ладонью Костю, какого-то упавшего человека и неподвижную фигуру с черной головой и лапой в синих молниях. Я целил прямо в черную голову, но термопатрон впился метра на полтора выше. Сарафанов, гад, руку подбил сапогом и улыбался без раскаяния. А грозный карабин цеплял стволом грунт.