Оскол
Шрифт:
– Уже серийный образец!
– с воодушевлением радовался Ганчев.
– Пять тысяч дэц и без рассеивания!
Я машинально кивнул, продолжая рассматривать пушку. Литой керамический ствол, шесть зарядов-цилиндров во вращающемся барабане, и длинный гвоздь, направленный в бороду проводов. Он был, по всей видимости, спусковым механизмом.
– Заводские сразу ломаются, - перехватил мой взгляд Ганчев, - гвоздь вернее.
– А это вообще что?
– спросил я.
Капитан улыбнулся.
– Как что? Вакуумная пушка с электрозвуковыми зарядами. На случай, если экран-поглотитель не выдержит.
– Экран что?
Тут Бейсенов
– Угу, - сказал Ганчев.
– Тэк-с... В общем, тебе, "комендатура", это не пригодится. Ваша задача - охранять место от посторонних, в особенности от штатских. Пропускать только по пропускам. И задерживать все, что движется. У Берендея тебя инструктировали?
– Так точно. В общих чертах, правда.
– Вот и хорошо. Служба тебе знакома, а если какие непредусмотренные ситуации проявятся - считай их загадочными явлениями природы. Для чего и приборы предусмотрены, - Ганчев хлопнул по стволу орудия, - соответствующие.
Замолчав, он словно прилип к окну.
Вскоре прибыли - капитан затарабанил в железную переборку, отделяющую водителя.
Мы высыпали из автобуса.
Бойцов я расставил между Меньшиковским проспектом и забором детского сада, как того требовал Ганчев. Местность оказалось очень неуютная. Слева и справа - больницы, а впереди кладбище. Но не укрытые зеленью кресты Богословки, а жуткий пустырь за железной дорогой, где этой зимой в день хоронили тысячами. Я никода не забуду этот февраль на Пискаревке. Не забуду длинные рвы вместо могил, заполненные негнущимися мертвыми телами в саванах, и штабеля из таких же мертвых тел, для которых рвы еще копали...
Разглядывая стену детского сада, я будто приклеился взглядом ко входу в подвал с широкими ступенями и растром в виде львиной морды сбоку. Морда косила с желтой стенки и вдруг тоскливо мне стало. Непонятный страх пополз мокрыми щупальцами по спине вверх и обхватил шею. Я закашлял, потирая горло.
Пока бойцы курили и поправляли свою необычную амуницию - каски, обмотанные сеткой из проводов и прорезиненные балахоны, - Ганчев вывел меня на перекресток.
Впереди виднелась железнодорожная насыпь с одноэтажными будочками за унылым забором. К забору примыкала трансформаторная, из окна которой свешивались кольца толстого кабеля. Приглядевшись, я увидел, что другим концом кабель присоединен к мотовагону, стоявшему на рельсах.
– Вы про экран-поглотитель спрашивали?
– сказал капитан.
– Вот полюбуйтесь, в том вагончике - передвижной генератор. Километрах в двух севернее установлен стационарный, на Богословском кладбище еще один. А на Пискаревке - новая башня энергозащиты. Это и есть экран, поглощающий минус-энергию.
– Минус-энергию?
– Ну да. Это не сильно вдаваясь в подробности... Здесь после майских гроз всегда подобную "дезинфекцию" проводят. Да вот гляньте сами.
– Ганчев протянул мне чудной бинокль с одним наглазником.
Глядя в хитрую оптику, я увидел, как над Пискарёвкой поднималось алое марево. Острые лучи, вырываясь из подземной глубины, взмывали вверх. То разгораясь, то тускнея почти до невидимости, они совершали какие-то сложные построения в воздухе и рассыпались по небу красными стрелами. Убрав бинокль, я снова посмотрел в сторону Пискаревки. Ничего. Никаких лучей и красноватого тумана.
– Что это значит?
Ганчев,
закуривая, пожал плечами:– Нечто вроде энергетической формы жизни. При благоприятных обстоятельствах проявляется в виде таких вот лучей. Мы зовем их "остры".
Отлично. Мало мне разумных крыс, теперь еще живые лучи какие-то. Ну, Берендеев...
– И что, они вот такие... невидимые?
– Да, наблюдать "остров" можно лишь в инфраоптику. Правда, если их будет очень много...
– Капитан не договорил, озабоченно разглядывая в бинокль что-то за железнодорожной насыпью.
– И что будет, если много?
– А? Да, могут доставить неприятностей. И учтите, Саблин - иногда в зоне их действия образуется зона аномально низкого давления. Неприятная такая штука, действует на психику вплоть до галлюцинаций. Вот тут сплоховать никак нельзя!
Я невольно поежился.
– Да не дергайтесь вы так, родной!
– Ганчев засмеялся.
– Нам дел на пару часов. Всё по стандарту: курим, ждем, ловим и бьём. Ну, а вы держите оцепление, чтоб ни одна штатская душа не просочилась за Брюссовскую улицу.
Капитан успокоил тем, что дальше железной дороги "остры" не сунутся, подозвал Бейсенова, и они стали измерять расстояние от покосившегося электрического столба до угла детского садика.
– Сгодится, - Ганчев записал что-то в маленькой тетрадце и, решительно направляясь к автобусу, вдруг остановился.
Показалось, что воздух вокруг застыл. Что все звуки исчезли, оставляя вместо себя лишь слабый гул, доносившийся из-под земли. А солнце, несколько раз вынырнувшее из-за облаков, будто утопленник из омута, пропало окончательно.
О н появился одновременно с расплавившими серое небо отблесками грозы. С огромной скоростью вращались пропеллеры, и не понять было - сверкание лопастей или искрение льда заменили солнечный свет. Замороженное время позволяло видеть несущийся дирижабль в мельчайших деталях. Серебристые листы оболочки, местами погнутые, местами оторванные до обшивки, были покрыты причудливым, похожим на татуировку узором. Сползшие к середине корпуса ладони стабилизаторов заслоняли дыру над двигателем. Рваные края ее были обуглены и временами оттуда показывались языки пламени. Сильный ветер срывал иней с обшивки и горстями бросал его в пламя.
Тройка барражировавших истребителей пошла наперерез гиганту. Призрак воздушной пустыни всем своим сигароподобным корпусом замигал красным светом и, сбавляя постепенно ход, остановился.
– Майне муттер! Это ж "Декабрист"!
– охнул рыжий капитан.
Цепеллин, исчезнувший много лет назад вслед за пропавшей зкспедицией на Шпицбергене, завис над перекрестком. Один из истребителей снизился, покачивая крыльями. "Декабрист" в ответ пыхнул из дыры утробным огнем и, отворачивая, стал плавно набирать скорость.
Метрах в тридцати от нас проплывала гондола. Чувствуя, как колотится сердце, я неотрывно смотрел на бледно-серый силуэт в капитанской фуражке. Его неподвижность в командной рубке была похожа на мертвенность манекена за стеклом витрины. Прерванные человеческие жизни в далеком двадцать седьмом году не исчезли навсегда, а, застыв, превратились в бездушые тени-трафареты. В полутемных каютах они то прятались, сливаясь в едином порыве с застывшим шевелением занавесок, то показывались уже в другом иллюминаторе. Несколько одинаково замерших фигур вдруг разом повернули головы в мою сторону, и летучая громадина обдала ледяной стужей.