Обитель
Шрифт:
Он поймал себя на том, что и сам сейчас лежит, глаза полузакрыв, и весь разнеженный, как будто ледяного пива попил на жаре.
Сел, засмеялся вслух над собой.
Встряхнул себя вопросом:
– А как же Галя? Какая ещё девушка с колечком – когда Галя? Может, вернёмся с ней, начнём жить? А что? Родим детей. Они вырастут. “Папа и мама, – спросят однажды, – вы где познакомились?” – “А в тюрьме. Папа убил вашего дедушку и сел в тюрьму. А мама хотела посадить папу в карцер и тоже убить. Но потом раздумала и, вызвав его в свой кабинет, сказала «…Да где ж там у тебя?..» Как вам, дети, такая история?”
Артём снова засмеялся.
В дверь стучали. Это было совсем весело и очень многообещающе.
“Открывай, сирота, – велел себе, – …без креста и без хвоста!”
Артём
Он мог выглянуть из-за всякого события, словно мир был полон его отражениями и отчётливыми следами.
– …Он забыл про тебя уже, – говорила Галя, глядя в потолок, вроде бы успокаивая Артёма, но на самом деле в её словах слышалось некоторое пренебрежение: кто ты такой, чтоб тебя Фёдор помнил, – …для него не имеет значения: заключённый, нет. Не потому что он вас не считает за людей – он никого не считает за людей. Поэтому он иногда кажется человечным – потому что ему всё равно. Здесь одни лагерники работают везде, он с ними и общается – а с кем же ещё? Ты думаешь, ты один такой – ой, тебя Эйхманис позвал к себе. Наверняка ведь так думал? Да ему просто скучно с этими красноармейскими скотами – а большинство из них скоты. Если завтра всех красноармейцев посадили бы, а его бы назначили их перевоспитывать – в нём бы ничего не дрогнуло. Почему? Потому что Эйхманис куда больший скот, чем все вы, вместе взятые…
“По-моему, ты просто любишь его”, – подумал Артём, но смолчал: а какое его дело.
– Если по правде: он ни с кем не хочет разговаривать – ему плевать, – цедила свою трудную и болезненную речь Галя. – Но он видел, как Троцкий вёл себя с людьми, – и хочет быть похожим. Он работал с ним… Мы там и встретились впервые… – эту тему она тут же расхотела продолжать и разом подвела итоги: – Но если ему понадобится тебя расстрелять – он даже не моргнёт глазом. Фёдор убил сотни людей.
Они сегодня ничего не делали друг с другом: Галина пришла какая-то необычная, не стала его целовать – и Артём, естественно, не решился к ней подступиться.
Легла на диван – сразу было видно, что устала, а когда пошла речь про красноармейских скотов и про Троцкого, Артёма как озарило: она же пьяная.
Галя почувствовала, что он догадался.
– Водку будешь? – спросила.
Артём смолчал, глядя на Галину, – она и не ждала ответа.
Всякий раз, уже запомнил он, в её сумке что-то было – без подарков Галя не приходила.
– Откуда такая водка? – удивился он, видя извлечённую бутылку с разноцветной наклейкой: со времён НЭПа не видел ничего подобного, а потом ведь ещё был сухой закон, всё самое вкусное давно допили.
Галя насмешливо посмотрела на Артёма и ответила:
– Хорошая водка всегда в наличии для оперативно-следственных мероприятий.
Артём кивнул, хотя ничего не понял.
– На расстрелы… – пояснила она через минуту, так и не найдя стакана, который высматривала по комнате, поворачиваясь всей головой – как птицы смотрят.
Он сходил за кружкой.
Когда вернулся – Галя уже сидела на диване, чуть раскачиваясь.
– После расстрелов – хочется выпить: сложная мужская работа, – пояснила она, наливая.
Артём втянул воздух носом, чувствуя отвратительный запах водки.
– И что теперь? – невнятно спросил он, хотя она догадалась всё равно, про что вопрос.
– Насухую расстреляют. Водой запьют, – ответила Галина и неровным движением сунула ему кружку в руки – водка качнулась и лизнула руку. Ощущение было – как лёгкий ожог. Хотелось подуть туда.
Выпил залпом.
Будто камень проглотил.
Он застрял где-то посреди грудной клетки.
– …Эйхманис сегодня так хохотал, – вдруг вспомнила она, начав с какого-то места, на котором сама запнулась. – В административном отделе одна белогвардейская сволочь собралась – по его же собственному выбору. Теперь они назначают старших на разные участки работы. И знаешь, что придумали? Они должность дают по фамилии. Не понял? Ну, смотри. Счетовод – естественно, Серебренников. Из белогвардейцев. Зоологическая станция – Зверобоев. На электрофикации –
Подтоков. Астрономическую обсерваторию затеяли – Медведицына поставили, а он только в бинокль умеет смотреть, – здесь Галя сама засмеялась, что-то вспомнив. – Догадался, почему Медведицын? Я сама не сразу догадалась – Большая Медведица, созвездие. Эйх сразу раскусил – ему смешно!..“Значит, «Эйх»?” – заметил Артём.
– Есть ещё Дендрологический питомник! – вспомнила Галина. – Там работает Владимир Дендярев… То ещё жульё. Но, в отличие от Зверобоева с Медведицыным, хотя бы знает свою работу. И чувствует, что его ценят. Обнаглел до такой степени, что потребовал себе гужевой транспорт! Так Фёдор велел предоставить ему козла! Дендярев не отказался – и теперь ведёт козла до Никольских ворот, потом садится на него верхом и въезжает в монастырь. Дальше спешивается и передаёт поводья красноармейцу – а тот привязывает козла возле поста!..
Галя снова засмеялась, хотя смех её был злой и звучал так, словно она его, как водку, неопрятно расплёскивала из себя.
Артёму отчего-то было совсем не смешно. Какая-то несмешная водка в горло попала, наверное.
– Он тут распустил всех, – говорила Галя со всё большим раздражением. – Этому козла – ладно. Селецкий, который руководит лесозаготовками, – бывший начальник царской тюрьмы – сказал, что ему нужен револьвер. И заключённому выдали револьвер, Фёдор велел! Бурцев, которого перевели в ИСО из твоей роты, тоже захотел револьвер – и ему пожалуйста. Осип твой потребовал мать – ему привезут. Ему без мамы неприятно сидеть в тюрьме! Ещё потребовал командировку на материк – его отправят скоро, без конвоя!.. Граков тут рассказывал… – начала она какую-то новую историю, Артём чуть дрогнул веком, но вида не подал; она осеклась, и тут же продолжила о другом: – Все спецы из заключённых, что управляют заводами – кирпичным и прочими, – живут с женщинами: Фёдор разрешил гражданские браки. И ты думаешь, кто-нибудь ценит это, рассказывает на воле? “Я сидел на Соловках, мне дали временную жену, возможность гулять по острову, платили зарплату – мне хватало на то, чтоб покупать в ларьке лучшие папиросы, сладости к чаю и кормить собаку и кота, которые скрашивали мою жизнь в лагере”? Нет, никто про это не говорит! У всех настоящие жёны дома! Но все всё равно обижены! Все, уверена, расписывают свои крестные муки – вся страна уже знает про Соловки, детей Соловками пугают! Зато местные чекисты на Фёдора каждую неделю пишут доносы… И если б не его отношения с Глебом – Глеб Бокий, знаешь?.. – Фёдора бы самого сюда посадили давно.
Галя снова начала, по-птичьи поворачивая голову, что-то себе искать, и Артём догадался, что теперь и ей самой нужна посуда.
Снова сходил на кухню – вернулся с морковью, хлебом и двумя кружками: одна с чаем, другая пустая. Когда подходил к своей сторожевой комнатке, с удивлением услышал, что Галя так и продолжала разговаривать, словно и не заметила его отсутствия.
– …Потому что вы все люди, а он – полубог, – заключила она и подняла пустые и чёрные глаза на Артёма.
– Бога же отменили, – сказал Артём, бережно разложив снедь и тихо расставив кружки.
– Богов и не было никогда. Были только полубоги, – сказала Галя, выкладывая каждое слово отдельно и с паузой, чтоб они не слиплись в её захмелевшей гортани.
“Из двух полубогов, – отстранённо подумал Артём, – можно сделать одного бога. Ленин и Троцкий – раз, и готово… Хотя Троцкий, кажется, уже вырван из иконостаса – как зуб”.
Ему было тревожно.
“Лучше бы она ушла”, – подумал он, глядя на Галю.
Галя налила водки и тут же опрокинула её в себя.
Артём подумал, что сейчас закашляется, – но нет, проглотила и посидела с полминуты, закрыв глаза, без движения.
Он тоже не шевелился.
Потом выдохнула и только после этого будто бы проснулась.
Тихо, с трудом, раскрыла глаза – а тут Артём, Тёмка.
Галя улыбнулась.
Улыбка тоже была чужая и опасная.
– Правда, что в ротах молодых мальчиков пользуют? – вкрадчиво спросила Галя.
– Не знаю. Не видел, – сказал Артём, глядя на неё – только не в глаза смотрел, а в губы, которые странно потеряли свою форму и всё время неприятно кривились, словно зубы во рту нагрелись и обжигались.