Чтение онлайн

С кисловодским поездом вышло б дороже, он идет через Украину, и вот дожили до такого позора, что хохлы теперь снимают свою таксу. Разъединили людей, перессорили всех, а кто от этого выиграл? Воры да прочее преступное отребье! Да что говорить - преступный мир старой, еще советской закалки, так сказать, воры его молодости выглядят просто невинными благородными жуликами по сравнению с пришедшей сменой. Как в этой книжке О'Ген-ри. Прима усмехнулся, проходя в купе, и сразу же понял, что по крайней мере пока даже и намеков на присутствие второго пассажира не видно.

Имелась еще одна причина, по которой Прима выбрал "Тихий Дон". В кисловодский поезд он сядет (слово-то какое!) лишь тогда, когда все это закончится и он, усталый больной человек, возьмет наконец свою жену Валюшу и махнет с ней в Кисловодск. На воды. Потому что пора уже

подумать и о себе. Хотя в последнее время все его недуги вроде бы несколько притупились, вот и язва уже который день не дает себя знать. И настроение по утрам хорошее, и, как говорится, стул нормальный и в положенное время. А все, что надо было, - лишь маленький успех, небольшой шаг от темной трясины, которая чуть было не поглотила Приму. Небольшой успех, к которому он так долго шел.

Взял Валентин Михаилович Железнодорожника. Все, точка! Взял паскуду. Вцепился в него мертвой хваткой и уже не отпустил. И сразу же ощущение ватной пустоты в районе желудка почти рассеялось. И самое громкое дело с поимкой маньяка - серийного убийцы - теперь связывается с его именем. Трудно сказать, приятно ли это; наверное, излишним честолюбием Прима не страдал, но все же... И налетели сразу корреспонденты, как вороны, мишура... Валентин Михайлович сначала отказывался от интервью, нечего языками чесать, это вон пусть прокурор по области плюсов набирает, а Прима все свое уже получил. Но когда Алеська закричала, что папу показывают по телевизору, чего скрывать, было приятно... Как хотите называйте - долг не долг, а остановил он его, и теперь одной бешеной тварью на улице будет меньше. Прима свое получил. И девочки его смогут ходить по улице спокойнее. А громкие слова - так не приучен к ним Прима. Об одном лишь сожалел - что не смог взять Железнодорожника раньше. Да еще, пожалуй, что не пристрелил его в момент задержания. Прима отгонял от себя саму мысль о том, что могло быть тогда с Алеськой, с его младшенькой и, наверное, любимой дочурой (хотя и говорят, что нет у родителей любимых детей), если б не подоспел Алексашка. Выходит, ему Прима обязан жизнью своей младшей. Да и не только Прима. Вот тебе и городской дурачок, низкий ему поклон в ножки. Вряд ли Железнодорожника удалось бы так быстро взять, если б не Алексашкин рисунок. Прима так и заявил газетчикам. Именно этот рисунок, портрет, выполненный с фотографической точностью, позволил взять маньяка по горячим следам. Только на Алексашкином портрете Железнодорожник выглядел... по-другому, что ли? Хотя сходство фотографическое. Но... Алексашка умудрился увидеть в нем что-то еще, от чего... брала жуть. Прима помнит, как он в детстве был в Пятигорском краеведческом музее, и помнит картину по произведению Лермонтова "Демон". Там все было другое, но... глаза. Прима, оказывается, на всю жизнь запомнил фразу экскурсовода, хотя узнал об этом только сейчас. "Провалы в потаенный адский пламень". Так это назвал в то давно отцветшее утро экскурсовод. Точно такие же глаза были на рисунке Алексашки.

А Железнодорожник, державший столько времени в страхе всю область, оказался сереньким, неприметным и сравнительно молодым человеком. И ничего такого в его глазах Прима не обнаружил. Никаких отсветов адского пламени. Не мудрено, что его так долго не могли взять. И с места работы, и с места жительства сплошные положительные характеристики. Прима прочитал первые отчеты психиатрической экспертизы. Когда Железнодорожнику было четыре года, у него на глазах под колесами поезда погибла старшая сестра, заменившая мальчику мать. Страшная трагедия, кто ж спорит... Поэтому еще в школе он постарался "спасти" одну девочку, к которой испытывал влечение, от повторения подобной катастрофы, от поезда. От страшных металлических, ревущих в его голове вагонных колес. Выходит, при помощи шелковых удавок и опасной бритвы "спасал" он свои жертвы от безжалостных жерновов с грохотом проносившегося поезда-убийцы. Фрейдизм, сплошной фрейдизм. Прима захлопнул отчет: фрейдизм-мудизм... Теперь эта бодяга может затянуться. Если его еще признают психически невменяемым... Но Прима свою работу выполнил, хоть и сожалел, что не пристрелил Железнодорожника в момент задержания.

Но было кое-что еще, не позволяющее вот так вот все бросить и отправиться поправлять здоровье в Кисловодск. Неожиданно в простеньком деле по убийству молоденькой шлюшки Александры Афанасьевны Яковлевой, в деле, которое на девяносто девять и девять десятых процента все считали закрытым,

выглянули те самые глаза с Алексашкиного рисунка. Провалы в потаенный адский пламень...

Прима вошел в купе и устроил свой чемодан в нише над проемом двери. Постель была уже застеленной, симпатичное розовое (Ох! Прямо для молодоженов) покрывало, чистые занавески с волнами и надписью "Тихий Дон", на столе в маленькой вазочке красного стекла букетик летних цветов. Прима запустил руку под покрывало, потрогал постель и удовлетворенно крякнул постель была не сырой. Хоть деньги свои отрабатывают, СВ все же.

Прима выглянул в окно - сейчас стояли самые длинные дни, и, несмотря на приближающийся вечер, солнце еще ярко светило в мягкой синеве июньского неба. А поезд уже бежал по рельсам. Прима какое-то время послушал убаюкивающий стук вагонных колес: вот уже проехали небольшой городок Аксай, значит, дальше - Новочеркасск.

Дверь купе открылась.

– Чайку не желаете?
– Молоденькая чернявая проводница держала в руках шесть стаканов горячего чая в металлических, с изогнутыми ручками, подстаканниках.

– А как же, доченька, - улыбнулся Прима, - без чая мы никуда.

– Пожалуйста. И сахарку.

– И сахарку, - кивнул Прима.
– Вагон у вас - прелесть. Чистенький. И цветочки.

– Цветочки.
– Она, польщенная, улыбнулась: - Все ж приятней ехать-то. Ведь правда?

– Точно.

– Вот ваш сахар. И лимон.

– А как в Москве погода? Не холодно?

– Ой, да что вы, жара. Хуже, чем у нас.

– Да, душновато.

– Включили кондиционер. Минут через двадцать станет прохладно. У нас-то вагон супер. А вот в плацкарте сейчас... Во, уже прохладней становится. Вы пока двери не открывайте, быстрее тут у вас климат наладится.

– Спасибо тебе, дочка.

– Потом пройду билеты соберу.

Она все еще держала в руках пять стаканов чая. Прима сквозь белую просвечивающую блузку увидел ее нижнее белье на загорелом теле, увидел цепочку с небольшим крестиком рыжего золота и такие же рыжие сережки в ушах, увидел, какие у нее были длинные ресницы, и почему-то подумал, что некоторые вещи могут складываться не так уж и плохо. Вот, например, чья-то молодая жена, а может, чья-то невестушка (они иногда специально обручальные кольца надевают), заботливая и внимательная. Повезло кому-то. Или еще повезет.

– А ты что ж, одна в вагоне, без сменщицы?
– поинтересовался Прима.

– Так вышло в этот раз. Придется туда-сюда одной прокатиться.

Она рассмеялась чему-то своему и закрыла за собой дверь. Совсем еще девчонка.

Прима достал из-под стола пакет со снедью, собранный Валюшей, покопался в нем: были там и половинка жареной курицы, и вареные яйца, и помидоры с огурцами, хлеб, масло, сыр. "Во нагрузила-то, а ехать всего ночь. Валюнчик ты мой, все уже, скоро махнем с тобой на кислые воды". Прима решил, что ужинать еще рановато, поэтому извлек из пакета лишь свою металлическую фляжку. Коньяк. С его язвой пить-то можно было лишь водку, не коньяк, не вино, и не дай бог пивка хлебнуть - но вроде не беспокоила его язва в последнее время, а побаловать себя рюмочкой коньячку с чаем Прима очень любил. Тайно, чтоб Валюша не видела.

Коньяк помогал ему сосредоточиться. У каждого имелись свои уловки, кто-то курил, кто-то не мог сосредоточиться на полный желудок, а вот Приме помогал коньяк.

Прима поднялся, вынул из ниши чемодан, взял оттуда свою рабочую папку. Чемодан поставил на место. Отпил чаю, чтобы не расплескать.

В ту страшную ночь, когда Тьма сгустилась над донскими степями и там, за кругом света от настольной лампы, чудились Приме бешеные звери, выползшие из этой Тьмы, Алексашка сделал еще и второй рисунок. Также выполненный с фотографической точностью. Забавная выходила история. Алексашка, городской дурачок, подстригающий кусты и радующий детишек всякими безделицами... И все это время он видел то, чего не видели остальные.

В колпачок от фляжки Прима до краев налил коньяку, поднял его и, обращаясь к воображаемому собеседнику, проговорил:

– Ну, будем.

Коньяк обжег пищевод, Прима немножко подождал, чувствуя, как приятное тепло разливается по организму, потом завинтил крышку. Хватит пока. Может, попозже, перед сном, еще рюмочку, но пока хватит. Эх, трезвенники-язвенники...

"Сыщики-прыщики". Прима улыбнулся, вспомнив считалку своей младшей дочери Алеськи.

Провалы в потаенный адский пламень.