Ночь Стилета - 2
Шрифт:
Санчес наблюдал за ней. Еще в автомобиле. Сначала прошел шок. Затем вернулись надежда и страх, неверие и готовность бороться за свою жизнь. Она тихо и приглушенно рыдала, и Санчес дал ей поплакать. Теперь уже было можно. Но - не долго. Санчес чуть пошевелил рукой, лежащей на руле, - она мгновенно умолкла. Черт, неплохо. Борется с собой, но уже пришла в норму. И уже немножко... играет. Вполне возможно, и неосознанно, хотя Санчес сомневался, что это так. Она нравилась ему все больше: на мгновение отвернешься - перегрызет горло. Хорошая глина. Скорее всего Санчес не ошибся. Он - подлинный скульптор и вылепит
Уже в ресторане Санчес убедился, что он действительно не ошибся. Присутствовало что-то в ее голосе и в ее огромных, чуть влажных глазах. Да, великолепная актриса, но не только... У этой девочки есть зубки. Санчес все про это знает, сам такой. Что ж, тем крепче будет держаться на крючке. Это наша беда, сестренка, мы здорово подсаживаемся на крючок, только в нашем с тобой случае рыбаки - чаще всего мы сами.
Санчес мягко улыбнулся, его карие глаза светились теплом.
– Я знал много красивых женщин, - сказал он, - но такая, как ты, есть только одна.
– Я не хочу ничего о ней слышать, - произнесла кокетливо, воспринимая сказанное как лишь неожиданный и запоздалый комплимент.
Санчес улыбался:
– Тебе придется узнать о ней очень много.
– Это что, твоя любовница?
– с несколько неуместной профессиональной веселостью спросила она.
– Решил сделать меня похожей на нее? Даже не узнав, что умею я?
Санчес продолжал улыбаться, но в его взгляде вдруг мелькнула какая-то темная молния.
– Не играй со мной, - сказал Санчес, - это не входит в условия нашего договора. А ведь я положился на тебя, если помнишь.
Она моментально перестала улыбаться. Краска отхлынула от ее щек именно этими словами он говорил с ней там, у "Поплавка".
– Как скажете, - тихо проговорила она.
– Конечно, помню. Я...
Санчес произнес:
– Действительно, надо будет узнать, что умеешь ты.
– Спокойно взял ее за руку, она вся напряглась, но руки не отдернула.
– Ничего. Пройдет и это.
– В голосе Санчеса больше не было льда.
– Что?
– проговорила она.
– Царь Соломон, - сказал Санчес.
– "Все пройдет" было написано на его кольце.
– Да, есть песня такая. Я думала, оттуда... Песня такая.
– Наверное. Только ничего не проходило. И Соломон как-то в сердцах швырнул кольцо, оно разбилось. И там оказалась еще надпись: "Пройдет и это". Вот и вся история.
– Как тебя зовут?
– вдруг спросила она.
Санчес снова улыбнулся:
– Это сложный вопрос. Но мы еще поговорим об этом.
Он глядел на нее. На ее огромные глаза и пухлые губы, красиво очерченные скулы. На ее нелепое, откровенно развратное платье, совершенно дикий цвет волос, на дешевенький и даже вульгарный макияж, на дурацкое нагромождение украшений. Такой же дикий цвет лака, неуклюжие жесты, развязная походка... Санчес глядел на нее и видел за всей этой пестрой мишурой подлинный драгоценный камень, роскошный алмаз, чье великолепное сияние пока еще скрыто бестолковыми наслоениями пыли. Наверное, так истинный скульптор видит в бесформенной глыбе мрамора будущее великое произведение искусства. Только Санчес видел еще больше.
Санчес вдруг
улыбнулся совсем по-другому, и множество веселых морщинок разбежались от уголков его глаз, а в самих глазах заплясали теплые искорки.– Ты совсем не обязана любить меня, - произнес он, - или испытывать по отношению ко мне дружеские чувства, но если хочешь - давай, валяй. Возможно, так будет легче.
Теперь она смотрела на него внимательно. Затем сказала:
– Это, наверное, сложно, учитывая обстоятельства, но я попробую.
"Черт побери, она учится прямо на глазах" - подумал Санчес.
– Попробуй, сестренка.
– И совершенно без пафоса в голосе объявил: Нас ждут великие дела.
– Ты это серьезно - про счастливый лотерейный билетик?
– О, билет очень счастливый. Такое бывает раз в жизни. Знаешь - как лошадь Удачи. Мечта... Но тебе придется поработать.
– Потом он наклонился к ней и проговорил на ухо: - Я больше не буду выражаться столь вычурно, но запомни все, что я сейчас скажу: за наш договор я тебе уже заплатил. Главную цену - твою жизнь. И твои главные векселя находятся у меня. Знаешь, что это?
Она молчала, и Санчес продолжил:
– Векселя - это долговые обязательства. Все, что ты получаешь сверх того, не так теперь важно. А может случиться, что получишь ты очень немало. Если будешь умной девочкой. И многие из тех, кто платит сейчас тебе, будут рады чистить твою обувь. Но главные твои векселя находятся у меня. Я хочу, чтоб ты этого не забывала. В противном случае ты очень ошибешься. Жизнь и смерть. В конце концов только это имеет значение.
Она молчала. Затем еле слышно произнесла:
– Как no-написанному. Прут и пряник.
Санчес снова откинулся к спинке своего стула и неожиданно весело проговорил:
– Шутка. Забудь. Я просто репетировал роль. Хотя про прут и пряник это неплохо подмечено.
Она смотрела довольно долго и недоверчиво:
– Так забудь или запомни? Тебя не поймешь...
– А вот это ты выбери сама, - так же весело произнес Санчес, по-моему, ты умная девочка. На вот, попробуй это.
Санчес протянул ей свой широкий четырехугольный стакан.
– Это что? О, ноу, я не люблю вискарь. Напоминает самогон.
– Догадываюсь, что это может тебе напоминать. Кстати, это "Jameson" двенадцатилетней выдержки. Ирландское виски. Одна особа его обожает. И тебе придется его полюбить.
– Опять про свою любовницу вспомнил?
– Она мне не любовница. Но если хочешь, можешь называть ее так.
Она чуть помолчала, потом произнесла:
– Я ведь уже не смогу ни от чего отказаться.
– Боюсь, что нет.
– Я все понимаю...
– Отлично, значит, с этим у нас проблем не будет. Еще она любит легкие сигары.
– Ты про что?
– Сигары. Курево.
– Сигары?
– Да, тонкие сигары. Сигарильос. Вот эти. Я только что купил их в баре. Но на этом ее неприятные привычки заканчиваются.
– Она что - того? Не в себе? Ку-ку?
– Ярко-красная губная помада с блестками делала ее все же чересчур вульгарной.
– Напротив. Она очень умна. Очень. И богата. И вот нам придется быть умней.
– Потом Санчес снова расплылся в улыбке: - Ну что, ты выбрала?