Нерожденный
Шрифт:
– Запись тут магнитная. Плёнка, – поспешил пояснить майор и добавил: – Мизизюка, то есть, как её, мизизяка.
Особист переменился в лице.
– Может быть, миязака? – уточнил он вполголоса.
– Так точно, товарищ полковник! – гаркнули оба офицера. – Миязака! Слово больно заковыристое…
– Так, – прервал их особист. – Молчать. Товарищ генерал, прошу немедленно выйти на связь с лётчиками. Мне нужен самолёт на Москву, и как можно скорее. Этих – арестовать. В Москве разберутся. Я полечу вместе с ними.
– А что с ними будет? – спросил генерал, когда обоих офицеров увели. – Отважные ребята, фронтовики, прошли огонь и воду, со смертью взасос целовались. А что загуляли, так с кем не бывает? Живые люди… Жалко мне их, понимаешь?
– Не знаю я, что с ними будет. Может, расстреляют, а может – наградят. Повернуться может и так, и этак, – равнодушно ответил начальник особого отдела.
То,
Всё, что было известно об этих загадочных аппаратах, повергало учёных в изумление – этого не может быть! Но явление существовало, и требовало объяснения: всё может быть, надо только понять как. Для работы над проектом, зашифрованным набором букв и цифр, и получившим неофициальное название «наш ответ самураям», были привлечены лучшие умы страны: ядерный физик Игорь Курчатов и его брат Борис, ведущий советский радиохимик; Александр Прохоров, радиофизик и основоположник рождавшейся квантовой электроники; Пётр Капица, неплохо осведомленный обо всех мировых достижениях в области физики – он тринадцать лет, с 1921 по 1934 год, работал в Кавендишской лаборатории Резерфорда и, что представлялось особенно важным, лично знал Тамеичи Миязаку, никому не известного, но очень старательного кембриджского студента. И появились в коридорах научного центра, спешно созданного в Подмосковье, исхудавшие люди со специфическим выражением глаз: по личному распоряжению Сталина просьбы Капицы, касавшиеся освобождения тех или иных осуждённых «врагов народа», удовлетворялись немедленно – в научных лабораториях от этих людей было гораздо больше пользы, чем на лесоповале. Они работали добросовестно и в то же время прекрасно понимали, что отсутствие результата легко и просто может быть расценено как сознательный саботаж – со всеми вытекающими отсюда последствиями [71] .
71
Восток – дело тонкое, а Россия, где в крепком коктейле перемешались Восток и Запад, ещё тоньше. В 70-е годы прошлого века капитан 1-го ранга Б., начавший служить ещё в 40-е, говорил, объясняя курсантам процедуру подготовки учебной торпеды к выстрелу: «Если по вашей вине торпеда будет раздавлена в торпедном аппарате или затонет вместо того, чтобы быть благополучно поднятой на борт торпедолова, вас никто не спросит «Почему так получилось?». Вас спросят «Зачем вам это было надо?». Вы или скрытый враг, с которым надо поступить соответственно, а если случившееся есть результат вашей непролазной дурости, то вас тоже следует расстрелять (на всякий случай), поскольку дурак, приставленный к оружию, может оказаться опаснее врага». И неизвестно, сколько было в словах бравого каперанга своеобразного «чёрного юмора», а сколько – горькой правды.
Параллельно с научными изысканиями усиленно работала внешняя разведка. В июне сорок пятого от Рихарда Зорге, советского резидента в Японии, была получена шифрованная радиограмма: «Миязака» – это генератор электромагнитного излучения переменной частоты, меняющейся в очень широком диапазоне. Блоком управления установкой является…». На этом радиограмма обрывалась – то ли причиной стали атмосферные помехи, то ли радисту в далёкой Стране Восходящего солнца не дали закончить передачу, – и повторных сообщений не поступало [72] .
72
Зорге был арестован японской контрразведкой. То, что он работает на русских, доказано не было, но было установлено, что Зорге пытался проникнуть в тайну «миязак», и этого оказалось достаточно, чтобы отправить его на виселицу.
Учёные к полученной информации отнеслись скептически – ни радиоволны, ни свет, ни рентгеновское излучение сами по себе не обладали ошеломляющим эффектом, присущим «миязакам», – и даже склонны были считать её японской дезинформацией. Но после боёв в Маньчжурии в августе сорок пятого в Москву были доставлены фрагменты двух «миязак», самоликвидировавшихся при угрозе захвата, – осколки волноводов, оплавленные катушки индуктивности, лохмотья конденсаторов большой ёмкости, – и скептицизм учёных пошёл на убыль. Простота конструкции объясняла массовость производства излучателей – по всем прикидкам, японцы делали их сотнями и даже тысячами, – хотя по-прежнему оставалось непонятным, как из простейших деталей, знакомых любому радиолюбителю, можно
собрать устройство, подобное «миязаке». И учёные обратили внимание на незаконченную фразу радиограммы Зорге о «блоке управления».«Истина где-то рядом, – говорил Игорь Курчатов, яростно теребя бороду. – Я это чую, хотя иногда мне кажется, что мы ловим кошку в тёмной комнате, а её там нет». «Кошечка имеется, – возражал Капица, – она вовсю мяукает на Дальнем Востоке. И царапается, да ещё как!». К слову сказать, Петру Леонидовичу Капице приходилось очень несладко: его, когда-то встречавшегося с будущим творцом японского сверхоружия, теребили со всех сторон и коллеги, и офицеры НКВД, требуя воспоминаний о событиях двадцатилетней давности. Это было понятно и оправданно (по выражению Курчатова, «в поисках чёрной кошки может помочь даже шерстинка из её хвоста»), и Капица не обижался. К сожалению, ничего такого, что могло бы пролить свет на секрет «миязак», он припомнить не мог. Ничего особенного попросту не было – никаких новаторских идей молодой самурай в те годы не высказывал.
«Этот японец был скрытен и держался особняком, – говорил Капица, – он чувствовал высокомерное презрение англичан, скрытое за вежливыми улыбками. Но работал он дай бог каждому, вокруг него воздух чуть ли не дымился, как над раскалённой поверхностью. Лорд Резерфорд только головой качал. А друзей – нет, друзей у него не было. Хотя… Постойте-ка, постойте-ка…».
Предложение Капицы разыскать Дженни Уотерфилд, высказанное им ещё в мае сорок пятого, поначалу было воспринято как несерьёзное. «Неужели вы думаете, что наш самурай бросит все дела ради своей юношеской любви?» – говорил ему. «Истории известны примеры разного рода безумств, совершённых мужчинами ради женщин, – отвечал Капица, – но суть не в этом. Эти двое искренне любили друг друга – я помню, как они смотрели друга на друга. И если кто-то хоть что-то знает о сокровенных замыслах Тамеичи Миязака, о мечте, ставшей целью его жизни, этим человеком может быть только она, Дженни Уотерфилд». Так началась секретная операция русской разведки под кодовым названием «Джульетта», завершившаяся в июле сорок пятого визитом в Париж одного из лучших её зарубежных агентов.
К сожалению, драгоценная плёнка, доставленная в Москву из Германии, не оправдала ожиданий: на первый взгляд (и даже на второй) мадам Беранже не рассказала ничего такого, что могло послужить ключом к тайне Тамеичи Миязака. И тогда была предпринята попытка «мозгового штурма», в ходе которого предполагалось рассматривать любые идеи, даже самые бредовые, и к этому штурму были привлечены не только физики, но и ученые других отраслей знания, среди которых оказался пятидесятидевятилетний Пётр Бехтерев [73] .
73
В этой Реальности Пётр Владимирович Бехтерев не был расстрелян в 1938 году. Не работал он и в «Особом техническом бюро по военным изобретениям специального назначения» – Пётр Бехтерев продолжил дело отца, и занимался нейрофизиологией головного мозга и новорождённой наукой нейрофизикой.
…Сказать, что в комнате заседаний, где проходил «мозговой штурм», было накурено, значило не сказать ничего. Папиросные окурки лежали грудами в пепельницах, на тарелках, в чайных чашках; сизый табачный дым плавал слоями и резал глаза – по выражению Льва Ландау, «платино-иридиевый топор весом один килограмм висит в воздухе на высоте одного метра над полом при температуре двадцать градусов Цельсия и нормальном атмосферном давлении, что соответствует единице накуренности один мегаукур».
Французская плёнка была прослушана несчётное число раз, её содержание перенесли на бумагу из-за ухудшегося качества воспроизведения; зачитанные до ветхости документы, имевшие то или иное отношение к проблеме, были разбросаны по всем углам. Воздух был наэлектризован: все присутствующие отлично понимали, что время уходит как песок сквозь пальцы, и что «миязаки» совершенствуются. В донесениях с Дальнего Востока упоминалось о «групповых контузиях личного состава, побывавшего под излучением», а это означало, что разрушительный японский гений уже добрался и до воздействия на живые организмы. Счёт времени был давно потерян: мало кто из «штурмовиков» смог бы с уверенностью сказать, ночь сейчас или день.
– Такое ощущение, – мрачно произнёс Курчатов, раздавив в пепельнице очередной окурок, – что от напряжённости наших мыслей скоро вся эта комната, а вместе с ней и всё здание взлетит на воздух.
Кто-то негромко рассмеялся, но его никто не поддержал: учёным было не до смеха. И в наступившей тишине раздался голос Бехтерева:
– Товарищи, а я, кажется, понял, в чём дело.
Взгляды десятков глаз сошлись на нейрофизиологе; зашевелились и подняли головы даже дремавшие – усталые люди спали здесь же, на матрасах, разложенных вдоль стен.