Чтение онлайн

Потом отец ее вытолкал. А Алиса снова вызывала скорую.

В начале двенадцатого электричка остановилась на станции Березники. Я вышла и сразу угодила в сугроб выше колена. Еле выбралась на дорогу. В сапоги набился снег и неприятно холодил ноги.

Я зашла в привокзальный магазинчик. К счастью, кроме сонной продавщицы там никого не оказалось. При людях мне было бы неловко ее расспрашивать. Я и наедине-то не сразу отважилась.

— Извините, вы не подскажете, где дом Гараниных? Алексея Гаранина и его мамы…

Продавщица смерила меня оценивающим

взглядом.

— А тебе зачем? Ты вообще кто такая?

Я занервничала еще больше: что ей сказать? Что?

— Я… я его подруга, — стремительно краснея, соврала я. И отвела глаза, не выдержав ее взгляда.

Сейчас она мне скажет: «Какая ты подруга?» и прогонит. Но она спросила:

— Оттуда?

Я не поняла, про что она, но кивнула.

— Надежда, Лешкина мать, вроде, что-то говорила или я путаю с кем-то другим… Но ты молодец, что приехала. Плохо ей сейчас очень. Не знаю, как она держится, бедная. Такое горе…

Я снова кивнула, чувствуя себя лживой сволочью.

— А дом их рядом с почтой. Луговая, шесть. Сейчас выйдешь, повернешь направо и иди, иди до самого конца улицы, потом снова — направо и… налево, — женщина прикидывала в уме, как идти, и сама крутилась на месте, поворачиваясь то направо, то налево. — До водонапорной башни. Снова направо, еще немного пройдешь и там будет сначала двухэтажка, а затем — почта. Синий такой дом. Увидишь. А напротив — как раз их, Гараниных. Можешь не стучать, сразу заходи, она почти не встает. Собак у них нет.

— Спасибо, — поблагодарила я. — А что можно ей купить, не подскажете? Может, ей что-то надо?

— В каком смысле? Из продуктов, что ли?

Весь следующий месяц я ездила в Березники. Сначала пару раз в неделю. Потом — всё чаще. Ездила втайне от отца. Но Алисе я все же призналась. Она приходила из школы раньше, чем я успевала вернуться. А врать еще и ей не хотелось.

К счастью, она меня поняла, поддержала и поклялась: папе — ни слова!

Он ни о чем не подозревал. Думал, я все дни провожу дома, потихоньку прихожу в себя, восстанавливаю силы после болезни. На позапрошлой неделе у меня началась практика. Но папа неожиданно сказал: «Практика подождет. Окрепни сначала, отдохни хорошенько. Успеешь еще в наших бумагах закопаться».

Даже представить боюсь, что он сказал бы, узнай, чем я на самом деле занималась. Но не ездить я не могла.

Матери Алексея я возила продукты и кое-какие лекарства. Она страдала от запущенного артроза, потому и передвигалась еле-еле.

Я позвонила дяде Володе и выспросила у него, что это за болезнь и чем ее лечат. Оказалось, вылечить артроз нельзя, можно только замедлить его течение и немного снимать боли. В последней стадии, когда сустав совсем разрушен, делают операцию по его замене.

— И тогда человек опять может ходить?

— Ну, в общем, да. Если операция успешна.

— А как узнать какая стадия? Моя знакомая еще передвигается, но очень плохо, с костылем…

— Зоя, по телефону

никто тебе диагноз не поставит и лечение не назначит, — сказал дядя Володя. — Надо снимки сделать, анализы сдать, показаться ревматологу.

Но все же пару препаратов он порекомендовал от сильных болей. Затем правда пристал с расспросами, у кого артроз. Я еле выкрутилась. Не сказала ничего, потому что он наверняка передал бы отцу, хоть у них и не самые теплые отношения. А отец… он бы даже не попытался понять, что мне эти поездки гораздо нужнее, чем ей. Я себя хоть ненавидеть перестала и наконец сплю нормально. Дышу нормально. Ем. Живу.

Первые дни Надежда Ивановна, мама Алексея, еще очень стеснялась меня, даже больше, чем я ее. Но постепенно привыкла, даже привязалась. Ждала меня и очень радовалась, когда я приезжала.

Я старалась по силам облегчить ей жизнь. Варила еду — слава богу, кроме печи у нее была и обычная плитка на две конфорки. Понемногу прибирала в доме и мыла полы. Перестирала и отгладила постельное белье, полотенца, занавески, одежду. Так что вскоре неприятный запах исчез.

Один раз я и ей помогла помыться. Это было целое дело, конечно. Хорошо хоть она маленькая и худенькая, а то бы я вряд ли справилась. Но зато я сама научилась затапливать печку, хотя поначалу здорово трусила и не знала, с какой стороны к ней подступиться.

Дровами Надежду Ивановну снабжал сосед, тот самый, что меня подвез. И копеечки за это не брал. Сказал, что обещал Леше, мол, он ему должен.

За чаем Надежда Ивановна рассказывала про свою жизнь, про мужа, про Лешу и его братьев. Показывала фотографии, объясняя, кто есть кто. Вспоминала всякие случаи из жизни. А я ловила себя на том, что слушаю ее с жадным интересом. Что хочу узнать о нем еще больше.

Наверное, я сошла с ума, но в какой-то момент вдруг поняла, что мне там хорошо и уютно. Наверное, даже лучше, чем дома.

Но это, конечно, пока я не вспоминала, что я — самозванка, по вине которой погиб ее сын. И лгунья. Потому что так и не смогла сказать ей правду. Пару раз порывалась, когда она, растрогавшись, благодарила за что-нибудь или радовалась, что «судьба послала ей меня».

— Ты меня к жизни вернула, Зоенька, — говорила она со слезами на глазах.

А я готова была сквозь землю провалиться. И честное слово, хотела признаться, но смотрела на нее и язык не поворачивался. А потом решила: нужна ли ей эта правда? Она же ее добьет. Пусть уж лучше я одна буду мучиться.

На выходные я никуда не ездила, потому что по субботам и воскресеньям папа утром всегда бывал дома. Если и уходил на работу, то позже, ближе к обеду. Так что выбраться не получалось. Поэтому в пятницу я напекла для Надежды Ивановны пирогов, чтобы не сидела впроголодь. И чтобы не надо было возиться кастрюлями. В прошлый раз она хотела налить себе борщ и нечаянно опрокинула всё на пол. Счастье, что сама не убилась и не обварилась.

Мы попили чай, и когда я уже засобиралась на вечернюю электричку, она вдруг засуетилась: