Чтение онлайн

Папа вдруг всполошился:

— Ой! Уже без пяти! Шампанское! Заболтались и не налили шампанское…

— Да ну эту кислятину, Паша, — наморщил нос Иван Федорович.

— Пригубить все равно надо, — возразил ему папа, разливая в хрустальные бокалы по чуть-чуть. Буквально с наперсток. — Традиция! Вот так…

Только Алисе налили сок. Затем папа замер с бокалом в руке, устремив ждущий взгляд в телевизор. Наконец на экране появился Ельцин с новогодним обращением. И как только он закончил, начали бить куранты.

На последнем ударе папа поднял свой бокал и пробасил:

— С Новым тысяча девятьсот девяносто шестым годом! Ура-а-а!

Заиграл

гимн, и папа с Иваном Федоровичем торжественно поднялись. Мы тоже, конечно, встали. Я даже вымучила из себя улыбку и пару дежурных фраз.

А потом мы с Алисой отсели на диван смотреть «Голубой огонек». Все равно папа с соседом завели разговор о своем. Алиса смотрела увлеченно, даже некоторым тихонько подпевала. Она очень любит концерты. Я же пялилась в телевизор как баран на новые ворота. И в конце концов снова забылась и ушла в себя.

— Зоя, тебе почистить мандаринку? — коснулась моей руки Алиса.

— А? Что? Нет, спасибо, — улыбнулась ей.

Алиса убежала на кухню.

— Доча! — крикнул ей вдогонку папа. — Принеси нам еще бутылочку коньяка.

— Тебе же нельзя! — вернулась в гостиную Алиса.

— Один раз можно!

Она посмотрела на меня вопросительно, и я жестом показала: делай, как просит. Ему и правда пить врачи не рекомендуют, но он уже хорошо поддал, и теперь его так просто не остановить. Только разбуянится.

Со страдальческим видом она принесла им коньяк и уселась со мной рядом, забыв про свой мандарин.

Пока папа разливал, Иван Федорович что-то ему рассказывал. Я не вслушивалась, но вдруг отчетливо уловила «Гаранин».

Это же Аськин солдат Леша!

Стараясь не выдавать своего интереса, я сразу напрягла слух и теперь жадно ловила каждое слово. Вдруг он скажет, что с ним.

Он и сказал…

— … да, Паш, погиб… Понимаю, что ты зол на него. Я и сам зол... как ни крути, а он тут покуролесил. Но, черт возьми, молодой же пацан… жалко его... И мать его жалко… Представь, на новый год получить похоронку…

Внутри у меня всё оборвалось. Погиб?! Как погиб? Нет! Пожалуйста, нет!

— И когда это случилось?

— В начале декабря. Но сообщили нам только на днях. Так, мол, и так, младший сержант Гаранин погиб, выполняя боевое задание... — Иван Федорович издал протяжный вздох. — Такие вот дела, Паша.

Цепенея от ужаса, я зажала ладонью рот. Мне казалось, что все мои внутренности в одну секунду застыли, покрылись ледяной колючей и хрусткой коркой и не могут больше нормально функционировать. И следом потихоньку умираю я сама...

— Самое нелепое, был же такой засранец и шалопай, а поди ж ты погиб героем, — продолжал Кирсанов. — Думаю, к награде потом представят… посмертно…

— Что? Серьезно — героем? И что он такого сделал?

— Спас шестерых бойцов и командира ценой своей жизни. Так-то вот.

Папа недоверчиво хмыкнул.

— Там как было? Зачистка района шла… неподалеку от Грозного… И тут их группа нарвалась на обстрел боевиков из окон разрушенного здания милиции. Там окна были забраны решетками, а второй выход завален. Командир приказал нашим штурмовать здание. К тому же на открытой улице их бы просто перебили. Боевики попали в ловушку, но зато по численности их оказалось в два, а то и в три раза больше наших. И оснащены под завязку. Кого-то из них положили, но оставшиеся открыли шквальный огонь. Во время боя ранили командира и вот его, Гаранина. Мальчишка велел своим уходить и уносить командира, а сам закрыл собой выход

и отстреливался до последнего патрона… А когда осталась одна граната, видимо, подпустил боевиков к себе поближе и выдернул чеку... Был взрыв, все погибли...

Спустя две недели

— А как доехать до села Березники? — спросила я в вокзальной справочной.

— Покупаете билет на электричку и едете, — ответила диспетчер таким тоном, словно я спрашивала несусветную глупость. И посмотрела на меня так же — как на дурочку.

— А когда электричка будет?

— Сегодня уже была. Только завтра. В девять двадцать.

Очень удачное расписание. Папа как раз уедет на работу и Алису заберет в школу. А я останусь дома одна и смогу туда съездить. Сейчас самое подходящее время — пока папа думает, что я больна и не дергает меня. Потому что врач ему сказал, что всему виной стресс и переутомление, что мне нужен отдых и покой.

Нет, я на самом деле слегла. Сразу же после Нового года. Все каникулы провела в постели. Но сейчас стало полегче, только под вечер еще температура немного поднимается. Ну и слабость небольшая осталась. Но это ерунда, все равно поеду. Я должна проведать его маму. И я же не успокоюсь, пока не съезжу. Я себя знаю.

После вылазки на вокзал у меня опять поднялась температура. Алиса, вернувшись из школы, первым делом проверила градусник и сразу взяла меня в оборот. Уложила в кровать, заставила проглотить таблетку, натерла меня какой-то ядерной мазью.

— Вот тебе чай с лимоном и медом, пей, пока горячий. А хочешь, я тебе почитаю?

— Хочу.

Алиса устроилась с ногами в кресло и стала читать вслух повесть «Вам и не снилось» Щербаковой. Она хорошо читала, выразительно, в лицах, и книгу эту я люблю, но все равно меня сморило. Зато ночью, наоборот, металась в постели, мучилась, давилась беззвучными рыданиями. Смогу ли я вообще когда-нибудь нормально жить, зная, что из-за моего вмешательства погиб он…

До самого утра я так и не заснула. Не вставая с кровати, слышала, как у Алисы в комнате прозвенел будильник, как она собиралась в школу, как внизу ходил отец, как позже оба уехали. Только тогда я поднялась и в темпе засобиралась. А через два часа я уже ехала в электричке, полупустой и выстуженной.

Я не знала точного адреса его матери. Но, по моим представлениям, в селах не так уж много жителей и все они друг с другом знакомы. Надеюсь, кто-нибудь да подскажет, где ее найти.

Ехать было страшно. Особенно одной. И особенно тайком. Но папа о моем поступке знать не должен. Мне стыдно, что приходится действовать у него за спиной, но у меня нет выбора. Он бы меня просто не пустил.

Алису втягивать я тоже не хотела, поэтому ни о чем ей не сказала. Вот с Аськой можно было бы поехать, но она меня ненавидит как самого лютого врага.

Третьего января она приходила к нам домой. Хотя точнее будет — ворвалась. И устроила жуткую истерику. Громила посуду, орала, проклинала нас с отцом. Норовила подняться ко мне — я тогда еще лежала в полубреду, но папа ее не пустил. Как сквозь туман я слышала ее крики: «Эй ты, трусливая тварь! Что, спряталась? Боишься на глаза мне показаться? И правильно. Бойся! Я все равно до тебя доберусь! Ты — убийца! И ты тоже! Вы его убили! Он из-за вас погиб! Лучше бы он жил, а вы умерли! Сдохли бы как собаки. А я бы даже на минуту о вас не пожалела…».