Нантская история
Шрифт:
— Доброго дня, ребята, — сказал Бальдульф миролюбиво, — Да вот, дочку к лекарю везу. Тут недалече…
— Это у диакона день добрый, — усмехнулся тот, демонстрируя мелкие, тронутые серым налетом, зубы, — Дочку, значит? К лекарю? Спешишь-то сильно, погляжу?
— Порядком.
— Это плохо, — огорчился он, — Хорошему человеку спешить не нужно, верно? Хороший человек всюду поспеет… А который спешит, с тем всяко и случается. Поспешишь — святых насмешишь, слыхал?
— Слыхал, слыхал… — Бальдульф подпустил в голос толику обеспокоенности, — Да свой же я, местный.
— Тут местные в земле лежат,
Скособоченный, видимо, сам Хлысь, согласно заворчал за его спиной, шевеля огромной, как валун, головой. Челюсть, выставленная вперед, была столь массивна, что любой кулак, угодивший в нее, должен был треснуть. Судя по недобрым огонькам, разгоравшимся в сонных глазах кособокого Хлыся, фаза разговоров обещала быть недолгой.
— Да какой там скарб… — Бальдульф выставил руки ладонями вперед и, хотя бы по этим рукам, наблюдательный человек мог бы заметить, что с их обладателем не стоит ссориться. Но в переулке не было наблюдательных людей, были лишь люди нетерпеливые, алчные и жестокие.
— Да кто тебя знает, какой скарб, браток… Только вижу я, что лиходей ты порядочный… А еще девчонку прихватил, совсем стыд потерял.
— Мы едем к лекарю, — сказала я громко. Чужой взгляд полоснул по лицу, сырой и липкий, как прелая половая тряпка.
— А ты помолчь, ваша светлость, помолчь. Тут люди без ног, бывало, ползали, а она в коляске разъезжает, будто бы герцогиня. Не хочешь ножки свои мостовой нашей оскорбить, значит? А мы тут, знаешь, люди попроще.
— У нас нет денег, — сказала я и ощутила, как успокаивающе легла на плечо теплая рука Бальдульфа, — Мы не сможем вам заплатить за проход или за что еще.
— Как это денег нет? — старший даже удивился, — Как это нет денег у госпожи, которую на троне раскатывают туда-сюда, да еще и с мертвецом в ливрее?
— Я парализована, — я даже удивилась тому, как спокойно звучит мой голос, — Не могу двигаться. Этот человек везет меня к лекарю. Пожалуйста, уйдите, прежде чем кому-то не стало еще хуже, чем мне.
— Не будем ссориться, ребята, — Бальдульф выступил вперед, все такой же обманчиво неуклюжий, тяжело двигающийся, обеспокоенный, ни дать ни взять — взволнованный отец, пытающийся разрешить дело миром, — Если с меня что причитается, так скажите, я же по-божески, как люди…
— Причитается с тебя, старик, ой как причитается, — вожак даже прищурился от удовольствия, — За беспокойство, за покражу, за дерзость… Или ты думал, что всякий сброд здесь будет лихо творить как ему пожелается? Нет, старый, не выйдет по-твоему. Плати кописацию, как заведено.
— Компенсацию чтоль?
— Ее самую. В честь детишек голодающих да их матерей мертвых, что тут лежат.
— Раз заведено… конечно… Я ж с пониманием…
Бальдульф с готовностью сунул руку под полу. Доносившееся из-под ткани шипение практически смолкло. Убедившись в подчинении, вожак с бледным лицом довольно осклабился, стал презрительно-равнодушным.
— Деньги сюда выкатывай, значит, и того… Повернулся и двигай, рысью крупной да не разлетистой.
И свечку поставь Святому Николаю, как домой доберешься.— А… Разве…
— Что?
— Дочь…
— Дочь? Попозже найдешь. Мы ей лекаря пока отыщем. Такого, чтоб на ноги враз вскочила да забегала. А, ребят, найдем?
Длинноволосый довольно осклабился. Кособокий что-то одобрительно проворчал, двигая своей здоровенной лошадиной челюстью. Они наслаждались не победой, они наслаждались ощущением собственной силы, пьянящим как крепкое вино и таким же волнующим. Они хотели быть сильными, диктовать свою волю и упиваться чужой беспомощностью. Я подумала, что уличный грабеж мог быть для них в конце концов просто развлечением.
— Как же так?.. — забормотал Бальдульф, все не вынимал руки из-под полы, — Побойтесь Бога, ребята. Дочь свою… Как же можно… Я же…
Длинноволосый подскочил к нему, мягко, как спружинившая куница, сунул под нос короткую шипастую палицу, уставился немигающим мутным взглядом прямо в глаза:
— Чего ж ты тут не понял, старый? Ты слов не понял? Ты за непонятливость еще заплатить желаешь? А гляделки свои потерять не желаешь?
Бледный распрямил руки, в правой оказался узкий иззубренный пехотный бебут [11] , похожий на какой-то хирургический инструмент, страшный и почти не отражающий солнечного света.
11
Тяжелый изогнутый кинжал
— Свободен, — сказал бледный Бальдульфу, поигрывая изогнутым лезвием, — Понял?
— Понял… — сказал Бальдульф, немного попятившись.
— И славно. Ну что ж, сестренка, стало быть, без папашки твоего можно нам не стесняться, а? Ты, я смотрю, здоровенькая, чистенькая. В Старом Порту здоровенькие и чистенькие редко ходят… Небось, старик тебя хлебом пшеничным да молоком топленым потчует? Ну ничего, и у меня для тебя что-то найдется.
— А куда этого дурня, Мотня? — длинноволосый покосился на Клаудо, безучастно глядевшего перед собой, — Мертвого мяса шмат, возни с ним только… Он же, видать, кодированный. Только мамзельке служит, а?
— Порубите его, — отмахнулся бледный, — Кости, требуху… И в сток. Он уже свое отжил. А мы с благородной дамой пока другим займемся. Эй, дама, ты не стесняйся, мы ребята простые, но на счет удовольствий понимающие. Не велеты же дикие… У тебя, может, пожелания есть особенные? Шелковых платков не держим, но ради вас…
Они засмеялись — звонко, как гиены. Я вздохнула.
— Есть желание. Лично для тебя, красавчик.
— Да ну? — бледный даже бровь изогнул, — Что ж за желание у дамы? Что мне заради нее сделать?
— Закрой глаза и стисни зубы.
— Чего?
— Так тебе будет проще вытерпеть боль.
Наверно, он ожидал услышать что-то другое. Даже растерялся на мгновение. Я видела эту растерянность, блеснувшую на самом дне его жадно впившихся в меня и широко раскрытых глаз.
— Ты что несешь, шлю…
Больше он ничего сказать не успел. Потому что Бальдульф, одним легким и скользящим, как текучее движение хлыста, движением, выхватил из-под полы свою «масленку» и, направив ее в лицо бледному, нажал на спуск.