Мунсайд
Шрифт:
Сон в дороге всегда такой неясный и неровный, но цепкий. Я просыпалась пару раз, чтобы взглянуть на пустую дорогу и удостовериться, что Канаду мы все-таки покинули.
Мне снилась какая-то невыносимая мешанина из старых, полузабытых воспоминаний, которые за все время скитаний я держала запертыми. Будто бы в моей голове была отдельная коробочка на замке, которую обмотали скотчем и убрали в пакет. Сны… они состояли не столько из образов, сколько из запахов и звуков, каких-то идей и мелькавших деталей, которые знаменовали собой болезненные детские истории.
Лабрадор по кличке Аполло… Его лай, мягкость шерсти, клацающая пасть и запах, который она источала.
Щеку щекочет детское пальто. Тонкая полоса света между дверцами шкафа попадает прямо на левый глаз. Вольфганг держит палец у губ, а другой рукой зажимает мне рот. Мы слышим «БАМ». БАМ. БАМ. И запах виски. Терпкий и сладковатый, он бьет по ноздрям.
Молоко и корица, ложечка меда. Такой же сладкий смех. Шуршание страниц. Голос, напевающий «Идет человечек по лесенке вверх». Пыль. Плавленый воск. Рогатые тени на плитке, чей-то шепот, уголок старой позолоченной рамы.
БАМ. БАМ. БАМ. Лай Аполло.
– Ивейн! Ивейн!
Запахи смешиваются, а звуки становятся все громче и настойчивее, бесформенная светлая пелена перед глазами резко сменяется темнотой.
– Приехали, принцесса, – фыркнул Вольфганг, схватив мой рюкзак. Не дожидаясь меня, он вышел из автомобиля, хлопнул дверью и зашагал к воротам.
Звуки спросонья казались слишком громкими, голова гудела, кожа горела. Я вышла из машины и неожиданно замерла, так и не закрыв дверь.
Я оцепенела подобно тому, как цепенеют люди, когда встречают в лесу медведя, или когда видят голову дракона, торчащую из воды, или когда за поворотом к дому их поджидает чудище. Дом мне всегда казался каким-то застывшим окаменелым монстром, точнее, его головой. Будто под землей пряталось остальное тело, а на поверхности оставалось лицо с раскрытым и жаждущим ртом.
Первоначально, в 1609 году, этот дом был городской ратушей и центром города. Затем его подожгли во времена Якоба Лавстейна, внука Генри. Сам Якоб был уверен, что поджог совершил его брат Адам, возненавидевший первенца за то, что ему достались вся власть и сила демона. Как меня уверял сам Кави, посмеиваясь, он сам сжег этот дом, потому что он был невероятно уродливым и безвкусным, а толпы народа перед ратушей стали его раздражать.
С того момента застройка Мунсайда стала двигаться на запад, а заповедник, благодаря местным тварям, – на юг, тем самым разграничивая владения Лавстейнов. Новый дом построили в георгианском стиле. Крепкий, из камня и извести, позже его отделали деревом цвета спелой сливы, а черепицу оставили угольно-черной. Богато декорированный, с двойными скатами крыши, как на голландских домах, таким он был в начале XVIII века. Аккуратный, симметричный – предел совершенства, как говорил Кави. Он так любил новый дом, что приложил все свои демонические усилия, сделав его не-убиваемым.
А затем семейка Лавстейн начала разрастаться. Каждый новоиспеченный правитель города не мог из-за магии уничтожить старое, поэтому пытался наворотить новое. Появилась башня, затем западное крыло, возвели высокий каменный забор, возделали сад. В начале XX века все помешались на тайных ходах.
Так фасад здания рос, словно опухоль, и к моему поколению стал настоящим памятником безумию, упрямству и гордыне Лавстейнов.
Я смотрела, как особняк возвышался на холме и нависал надо мной, словно зверь перед прыжком. Видела круглое окно башни, шпиль в виде луны, который так обожал Кави. Шпиль напоминал ему о мечетях.
На заднем дворе, в пяти минутах от дома, стоял фамильный склеп, росли сосны, скорченные ивы, были холодные могильные плиты
и памятники. Я не хотела помнить этот дом, все его входы и выходы, портреты внутри, множество комнат. Перед глазами вставали жуткие комнаты с высокими потолками, и мне отчаянно не хотелось возвращаться даже в свою детскую.– Ты идешь? – раздраженно крикнул Вольфганг, и я быстро поплелась за ним, глядя строго себе под ноги. Сквозь мощеную дорожку пробилась трава. Газон запущенный. Вольфганг совсем не следил за домом.
Я переступила порог и, смотря в пол, поднялась по винтовой лестнице. Вольфганг упрямо шел впереди, я следовала за ним. Он открыл дверь, швырнул мои скромные пожитки и манерно пропустил меня вперед, наклонившись.
– Добро пожаловать в твой замок, принцесса. Выхода, как ты помнишь, нет.
Дверь закрылась. Я стянула кофту через голову, швырнула обувь куда-то в угол и рухнула на огромную кровать прямо поверх одеяла.
Переизбыток сна так же вреден, как и его недостаток. Я очнулась с больной головой, перед глазами все еще плыло. На мне была другая одежда. Вольфганг меня переодел? Как любезно с его стороны, но довольно странно.
После трех с лишним лет скитаний, когда приходилось спать где попало, матрац с дюжиной подушек – притягательная ловушка. Время тянулось медленно, я смотрела в потолок и чувствовала, как головная боль стихает. Лежала и не двигалась, потому что впереди были одна сплошная неизвестность и страх воспоминаний. Каждый уголок особняка был пропитан ими, а главным действующим лицом оставался Кави. Мысленно я называла его моей феей-крестной, и пусть двух злобных сестер у меня не было, но были брат и пьющий отец.
Гостевых спален в особняке было достаточно, и я даже порадовалась, что не вернулась в свою детскую комнату. Розовые рюшечки, кровать с балдахином, обилие игрушек. Их у меня имелось так много, что ни один игрушечный магазин не сравнился бы. Мягкие игрушки, куклы разных мастей, солдатики, воздушные змеи, кораблики, деревянные домики и замки. Я не так радовалась им, как тому факту, с каким восторгом дарил мне их Кави.
Но были и другие вещи – книги. Старое иллюстрированное издание «Алисы в Стране чудес», «Ивейн, или Рыцарь со львом», разумеется, мои любимые «Аргонавты» и многие другие. У нас была библиотека, но полюбившиеся мне истории, в основном рыцарские романы, я таскала к себе и с любовью ставила в один ряд с куклами. Помню старое бархатное вольтеровское кресло багрового цвета. Днем оно стояло у огромного окна, всегда зашторенного, вечером – у моей кровати. Кави садился в него и читал. Когда я чуть подросла – то рассказывал истории. Про старых демонов, про то, как погиб Люцифер во времена правления Авеля Лавстейна, когда он, мечтая очистить город от скверны, привез инквизицию. Кави обожал истории про королей-самозванцев: норвежская королева Лже-Маргарет, персидский царь Гаумата еще до нашей эры, Ламберт Симел во времена «Войны роз», Лжедмитрий I и многие другие. О мировой истории он говорил с большим воодушевлением, чем об истории Мунсайда.
Я накрыла голову подушкой и с силой вдавила ее в лицо. Ткань нагрелась от дыхания. Я хотела отогнать воспоминания, закрыться от них и никогда не страдать. Потому что надеялась, что все вернется на прежние места, что Кави станет собой, встретит меня с мягкой полуулыбкой и скажет тихо и ласково, так, чтобы никто не услышал:
– Мой человечек.
Но Мунсайд – это город наоборот. Его проклятие не в том, что здесь обитают демоны. Его проклятие в том, что никогда ничто не будет здесь таким, как задумывалось, даже зло. Кажется, в самом составе атмосферы, вместе с кислородом и углеродом, есть неизвестное вещество, убивающее всю надежду. Единственное, чему я научилась: чтобы не было больнее, убей свою надежду первой.