Мэвр
Шрифт:
Реза чувствует солёный привкус на губах и понимает, что плачет. Бормочет за спиной Мадан. Юдей опускает руку, обращая клинок в наруч, поворачивается к своему отряду и с трудом показывает на ворота, через которые они пришли. Тяжёлая решётка медленно ползёт вверх.
>>>
Трибуны заливает паника. Микнетавы пытаются выбраться, но лестницы перекрыты чёрными мундирами, и сам король остаётся на месте, молча наблюдая разыгрывающуюся сцену.
С глухим стуком решётка замирает наверху. Сквозь арку главного входа идут микнетавы в простой грязной одежде. Они выглядят как оборванцы, но в их лицах ничуть не меньше благородства чем в тех, кто чествовал Хэйрива в тронной зале.
— Что вам нужно? — истерично выкрикивает Мадан, но толпа не отвечает. Доли секунд кажется, что они хотят задавить пришельцев из бурдена собственным весом, но движение прекращается. Арена замирает. Реза обнимает Юдей за плечи и разворачивает так, чтобы слева от неё оказался Мадан. Защитник из бывшего директора никакой, но это всё равно лучше, чем ничего. По толпе одетых в бурое микнетавов проходит волна, они расступаются, образуя узкий коридор. Реза щурится, чтобы разглядеть предводителя «крестьян», как он обозвал их про себя.
— Не может быть…
Трудно сказать, чего в голосе больше — страха или надежды. Стремительно приближающаяся фигура становится чёткой настолько, что её может разглядеть даже теряющая сознание Юдей.
— Хэш, — шепчет она и пытается встать. Ей почти удаётся, но колени предательски подгибаются, хотя она прикладывает все усилия, чтобы удержаться на ногах. Юдей поднимает голову, когда тень застилает ей солнце. Её взгляд натыкается на два янтарных огня.
— Хэш, — говорит она, опираясь на протянутую руку. Гигант помогает ей встать. Он хочет взять её на руки, но охотница качает головой.
— Ты можешь идти? — спрашивает он.
— Да.
Она чувствует тепло его ладони, грубой и мозолистой, тонкий, естественный запах, напоминающий о пряностях и далёких городах. Так, рука об руку, они поворачиваются к людям.
— Кто это? — спрашивает Хэш, обращаясь к Резе.
— Мой друг, Нахаг Имат.
Из толпы выступает двое микнетавов с большим куском белоснежной ткани. Расстелив сукно на земле, они бережно переносят тело, почтительно пеленают его, перевязывают хлипкой, на вид, верёвкой.
— Мы возьмём его с собой, — говорит Хэш, и Реза кивает, хотя гигант его не спрашивает.
«Изменился», — отмечает ибтахин. Мадан тоже молчит, что совсем на него не похоже. Кадимия Флазет что-то сломала в нём и теперь, не веря в собственное спасение, он пытается собрать осколки и склеить себя заново, но что-то идёт не так.
— С тобой всё в порядке? — спрашивает Хэш, кладя руку Мадану на плечо. Тот кивает и отводит взгляд.
— Уходим, — командует гигант и микнетавы расступаются перед ним.
— Сын мой, — говорит Хэйрив. Его голос разносится над всей ареной. — Ты на стороне мятежников?
Хэш останавливается. Он смотрит на королевскую ложу, встречается взглядом с отцом и легко отводит ментальный удар его хасса-абаб. Странное приветствие.
Гигант не уверен, что так же силён, как отец, но что-то останавливает Хэйрива от того, чтобы обрушить на сына, потерянного и вновь обретённого, всю его мощь. Как он может? Он так долго искал его, и теперь, даже наблюдая происходящее, не может поверить, что сын выбирает другую сторону. Он ведь сделал так много! Создал империю, подчиняя микнетавов своей воле, убивая тех, кто отказывался повиноваться и всё ради того, чтобы когда его сын вернётся, положить страну к его ногам. Багровые глаза старика, повидавшего столько крови, что не снилось самому кровожадному кизериму,
не желают более видеть предательство собственной крови.— Да, отец мой, — отвечает Хэш. Он прекрасно знает, на что пошёл Хйэрив, чтобы стать тем, кто он сейчас. Они рассказывали друг другу о событиях своих жизней с помощью хасса-абаб. Хэш смотрел на то, как его отец ломает препятствия на своём пути, даже если препятствием были живые, думающие существа. Он шёл сквозь них как тесак или топор палача. Гигант, в конце концов, разглядел то, что видеть, очевидно, не должен был. Его отец наслаждается чужой болью. Он пьёт её и жаждет, но не признаётся в этом даже самому себе. Считает жестокость вынужденной мерой, данью необходимости. На деле же это просто месть всем тем, кто не испытывал мук, выпавших на долю короля.
— Тогда ты станешь моим врагом, сын.
— Похоже. — Хэш сглатывает. — Я не смог бы быть твоим другом, отец.
— Отрекись от предателей, и я прощу тебя.
— Прости, отец, — говорит Хэш, сжимая ладонь Юдей, — ибо я сделал выбор.
Резкий высокий звук бьёт по арене, захлёстывает её от основания до последних мест на трибунах. Микнетавы и люди кривятся от одинаковой боли, но для всех пребывающих внизу звук быстро истлевает.
— Теперь точно пора, — говорит Хэш и мятежники, во главе с людьми, идут к выходу. Лишь преодолев решётку, всё ещё поднятую, охотница уверяется, что происходящее — не галлюцинация её истерзанного мозга.
— Хэш, — тихо говорит она, и гигант склоняется к ней, не сбавляя шага, — похоже, я больше не могу идти.
Тогда он мягко берёт её на руки. Юдей смотрит в небо, яркое и такое же голубое, как над Хаоламом, и проваливается в тревожное забытье.
Глава 19
Вазер Ханевел не чувствовал себя таким бодрым уже давным-давно.
Обычно он просыпается около шести утра, тяжело встаёт с кровати и подходит к окну. Головная боль — тонкая, назойливая нота в правом виске, тут как тут, он не может избавиться от неё уже шесть лет.
За такой долгий срок привыкаешь ко многому, и канцлер Хагвула почти не обращает на неё внимания. Иногда, после особенно тяжёлого дня, она усиливается. Постоянное присутствие боли делает Вазера колким и неприятным в общении человеком. Но дело своё он знает.
На первый взгляд может показаться, что Вазер целыми днями просиживает задницу в кабинете, а вопросами города занимается постольку-поскольу. Тонкое искусство балансирования между десятком общественных формаций, которые составляют облик и, что важнее, исподнее Хагвула, для простого обывателя просто-напросто незаметно, потому Вазер плевать хотел на злопыхателей, что поливают его грязью в газетах или вставляют ироничные комментарии на публичных мероприятиях. Вечно хмурясь и покусывая мундштук трубки, он размышляет о том, как провести закон об изменении системы налогообложения так, чтобы и торговцы, и работяги, и церковники не почувствовали себя обиженными. Хотя, конечно, недовольные найдутся всегда, и между ними канцлер тоже будет балансировать.
«Политика, — любит говорить он про себя, — высшая форма эквилибристики».
Всё меняется с первыми донесениями послов из Пананкульты и Клорача. Бойкот, который выказали обе империи разом показался Вазеру чьей-то плохой шуткой, но после ареста посольств канцлер с холодной ясностью осознал, что всё серьёзно. Великие империи выдвинули один, общий на двоих ультиматум: «Университет». Со свойственной политику осторожностью и пресмыканием перед сильным противником, Вазер попытался смягчить ситуацию, но ответы от дипломатов становились всё жёстче, пока не была озвучена угроза. Только тогда канцлер воспользовался правом экстренной аудиенции у ректора.