Чтение онлайн

– Я нанимала людей читать мне мои записи. Я все записывала на ленту. Все понимали, что я хочу идти в психиатрию, и специально договаривались в лабораториях. Лабораторные ассистенты вскрывали трупы и все мне описывали. Я все знаю на ощупь... И память у меня вроде как у вас на меню.
– Она улыбнулась.
– Качество феномена психосоучастия может определить только сам врач в тот момент вне времени и пространства, когда он стоит среди мира, созданного из ткани снов другого человека, узнает неевклидову архитектуру заблуждения, а затем берет пациента за руку и свертывает ландшафт... Если он может отвести пациента обратно в обычный мир - значит, его суждения здравы, его действия имеют ценность.

Из "Почему нет психометриста в этой службе"... "Чарльз

Рендер, Д.М.", - отметил Рендер.

– Наш обед на подходе, - сказал он, поднимая свой стакан, в то время как перед ним ставили быстро зажаренное мясо.

– Это одна из причин, по которой Я хотела встретиться с вами, продолжала она, тоже подняв стакан, когда к ней подвинули блюдо.
– Я хочу, чтобы вы помогли мне стать Творцом.
– Ее туманные глаза, пустые, как у статуи, вновь обратились к нему.

– У вас совершенно уникальное положение, - начал он.
– Еще никогда не бывало нейросоучастника, слепого от рождения - по очевидным причинам. Мне надо бы рассмотреть все аспекты ситуации, прежде чем советовать вам что-либо. Но давайте сначала поедим. Я проголодался.

– Ладно. Но моя слепота не означает, что я ничего не увижу.

Он не спросил ее, что она имеет в виду, потому что перед ним стояла первоклассная грудинка, а рядом бутылка шамбертена. Когда она подняла из-под стола левую руку, он заметил, что она не носит колец.

– Интересно, идет ли еще снег, - начал он, когда они пили кофе.
– Он шел чертовски сильно, когда я въезжал в купол.

– Надеюсь, что идет, - сказала она, - хотя он рассеивает свет и я совершенно ничего не вижу. Но мне приятно чувствовать, как он падает вокруг и бьет в лицо.

– Как же вы ходите?

– Моя собака Зигмунд - сегодня я дала ей выходной - она улыбнулась может вести меня куда угодно. Это мутированная овчарка.

– Ого!
– Рендер заинтересовался.
– Он говорит?

Она кивнула.

– Эта операция прошла у него не так успешно, как у других. В его словаре приблизительно 400 слов, но, мне кажется, ему больно говорить. Он вполне разумен. Вы как-нибудь с ним встретитесь.

Рендер немедленно начал размышлять. Он разговаривал с такими животными на недавней медицинской конференции и был поражен комбинацией их способности рассуждать с преданностью хозяевам. Перемешанные как попало хромосомы с последующей тонкой эмбриохирургией давали собаке мозг со способностями, большими, чем у мозга шимпанзе. Затем потребовалось еще несколько операций для производства вокальных способностей. Большая часть таких экспериментов кончалась неудачей, а примерно дюжина годовалых щенков, у которых все прошло успешно, были оценены в сто тысяч долларов каждый. Тут он сообразил, что камень в броши мисс Шалотт - подлинный рубин. И он начал подозревать, что ее вступление в медицинскую школу базировалось не только на ее академических знаниях, но и на солидном доходе выбранного ею колледжа. Но может, это и не так, упрекнул он себя.

– Да, - сказал он, - вы могли бы сделать диссертацию на собачьих неврозах. Этот сын овчарки-самки когда-нибудь упоминал о своем отце?

– Он никогда не видел своего отца, - ответила она спокойно.
– Он вырос вдали от других собак. Его поведение вряд ли можно назвать типичным. Не думаю, что вы когда-нибудь изучали функциональную психологию собаки-мутанта.

– Вы правы, - согласился он.
– Еще кофе?

– Нет, спасибо.

Решив, что пора продолжить беседу, он сказал:

– Итак, вы хотите стать Творцом...

– Да.

– Терпеть не могу разрушать чьи-то высокие стремления. Ненавижу. Если же они вовсе не имеют реальной основы, тогда я безжалостен. Таким образом - честно, откровенно и со всей искренностью - я не вижу, как это можно устроить. Может быть, вы и хороший психиатр, но, по моему мнению, для вас физически и умственно невозможно стать нейросоучастником. По моим понятиям...

– Подождите, - сказала она, - давайте не здесь. Я устала от этого душного помещения. Увезите

меня куда-нибудь, где можно поговорить. Я думаю, что смогла бы убедить вас.

– Почему бы и не поехать? У меня уйма времени. Но, конечно, выбираете вы. Куда?

– Слепой виток?

Он подавил смешок при этом выражении, она засмеялась открыто.

– Прекрасно, - сказал он, - но мне хочется пить.

Тут же выросла бутылка шампанского в пестрой корзинке с надписью "Пейте, пока едите в машине". Он подписал счет, несмотря на протесты мисс Шалотт, и они встали. Она была высокой, но он выше.

Слепой виток. Одно название для множества мест, вокруг которых идет машина с автоуправлением. Пронестись по стране в надежных руках невидимого шофера, с затемненными окнами, в темной ночи, под высоким небом, атакуя дорогу под похожими на четырех призраков жужжащими пилами, начать со стартовой черты, закончить в том же месте, так и не узнав, куда вы едете и где были - это, вероятно, возбуждает чувство индивидуальности в самом холодном черепе, дает познание себя через добродетель отстранения от всего, кроме чувства движения, потому что движение сквозь тьму есть высшая абстракция самой жизни - по крайней мере, так сказал один из главных комедиантов, и все смеялись.

И в самом деле, феномен под названием "слепой виток" первым стал превалирующим (как можно было предполагать) среди некоторых молодых членов общества, когда управляемые дороги лишили их возможности пользоваться своими автомобилями какими-нибудь более индивидуалистическими способами, которые заставляли хмуриться начальство контроля национального движения. Надо было что-то делать.

И сделали.

Сначала гибельная реакция вызвала инженерный подвиг отключения радиоконтроля машины после того, как она вышла на управляемое шоссе. Это кончилось тем, что кар исчезал из поля зрения монитора и переходил обратно под управление пассажиров кара. Монитор, ревнивый, как бог, не мог терпеть отрицания его запрограммированного всеведения и метал громы и молнии на контрольную станцию, ближайшую к точке последнего контакта, чтобы выслали крылатых серафимов на поиски ускользнувшей машины.

Но часто серафимы прибывали слишком поздно, потому что дороги имели хорошее покрытие и удрать от преследования было сравнительно просто.

Зато другие машины вынужденно вели себя так, словно бунтарей вообще не существовало.

Запертый на медленно идущей секции шоссе, нарушитель подвергался немедленной аннигиляции в случае превышения скорости или сдвига с правильной схемы движения, даже при теоретически свободном положении, потому что в ранние дни мониторного контроля это вызывало частые аварии.

Позднее мониторные приборы стали более искушенными и механизировали обгон, уменьшив аварийные инциденты, следующие за таким действием. Но вмятины и ушибы оставались.

Следующая реакция была основана на очевидности. Мониторы пропускали людей туда, куда те желали, только потому, что люди говорили, куда они хотят ехать. Человек, наугад нажимающий кнопки координат, не сообразуясь с картой, либо оставался на стоянке, где вспыхивало табло: ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ КООРДИНАТЫ, либо оказывался внезапно отогнанным в любом направлении. Позднее люди нашли некое романтическое очарование в том, что предлагало скорость, неожиданные зрелища и свободные руки. Таким образом, все узаконилось. Стало возможным проехать так по двум континентам, если достаточно денег и избыток выносливости.

Как и всегда в таких делах, практика распространялась вверх по возрастным группам. Школьные учителя, ездившие только по воскресеньям, пользовались дурной репутацией как отстаивающие преимущества подержанных машин. Таков путь к концу мира, говорил комик.

Конец это или нет, но кар, предназначенный для движения по управляемым дорогам, был эффективной единицей движения, укомплектованной туалетом, шкафом, холодильным отделением и откидным столиком. В нем также можно было спать - двоим свободно, четверым в некоторой тесноте. Случалось, впрочем, что и троим было тесно.