Лунный ветер
Шрифт:
— Ты ни за что его не предашь, верно? — спрашивает Том после, негромко и обречённо.
Мягко отстранив его руки, я ложусь обратно на подушку.
— Я уже его предала. Тем, что согласилась на этот брак. Тем, что не сказала ему, почему согласилась. Тем, что уже дважды отказалась уйти с ним. — Я снова закрываю глаза. — Если не хочешь, чтобы я возненавидела не только тебя, но и себя, — делай, что должен, и не пытайся доставить мне удовольствие. Не проси его получать. Не проси чувствовать хоть что-то. Не проси.
Когда мой друг наконец тоже ложится, он ложится уже на меня.
Это и правда
Когда всё закончилось, Том лёг рядом — и я, широко распахнутыми глазами уставившись прямо перед собой, глядя на его волосы, разметавшиеся по подушке, спросила:
— Чувствуешь что-нибудь?
— Не знаю. Я… я никогда не чувствую в себе волка, пока я человек. Наверное, его исчезновения тоже не почувствую.
И как понять, что ритуал сработал? Ждать полнолуния? Идти и допрашивать поутру лорда Чейнза? А если… нет, сейчас думать об этом выше моих сил. Сейчас надо спать, просто спать… чтобы эта кошмарная ночь и этот кошмарный день наконец остались позади. И боль, ещё нывшая отзвуком внизу живота, тоже.
Том сжал меня в судорожных объятиях, прижав к себе, уткнувшись лицом в мои волосы. Следом я ощутила, как вздрогнули его плечи, и над самым ухом услышала, как тщетно сдерживаемое рыдание заставляет его почти задыхаться.
— Прости меня, — хрипло шептал он. — Прости. Прости.
Я не плакала. Я не проронила ни слезинки: больше нет. И больше не чувствовала тепла его рук. Казалось, какая-то часть меня осталась в том тёмном озере, не спеша возвращаться, забрав все мои чувства с собой.
Так мы и лежали, обнявшись, пока внутри нас умирали глупые дети, которые верили в сказки. Пока я не поняла, что проваливаюсь в долгожданное забытье, в котором мне отчего-то мерещатся отзвуки чужого шёпота.
И, прежде чем уснуть, сквозь опустошение и сонливую отстранённость всё же ощутила, как нагревается кольцо на моём пальце.
Глава двадцать четвёртая,
в которой мы узнаём о тонкостях толкования фразы «отдать руку и сердце»
Из забытья меня выдернул голос, вымолвивший фразу на неведомом мне языке. А ещё ощущение неудобства, сковавшее руки, впивавшееся в ноги шершавым каменным холодом.
Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, где я и что со мной. Сперва увидела Тома, ошеломлённо моргавшего, стоя на коленях с заведёнными за спину руками, и прутья огромной клетки. И лишь потом поняла, что занимаю ровно то же положение — коленопреклонённое, с руками, связанными позади, прикованными к стене клетки, намертво вделанной прямо в каменный пол.
А снаружи, глядя на нас, стоит лорд Чейнз.
— С пробуждением, — почти доброжелательно
произнёс он.Я уставилась на него. Отец Тома в брюках и рубашке — как всегда, идеально отглаженных, тех же, в которых он был на свадьбе. Явно даже не ложился.
Я перевела взгляд за его спину, где виднелась другая клетка, поменьше, накрытая чёрной тканью. Оглядела просторное подземелье с тёмными и сухими каменными стенами, ярко озарённое свечами. Чуть поодаль виднелся стол, на котором выстроились подле реторты какие-то баночки и пузырьки, рядом с ним — книжный шкаф, заставленный древними фолиантами, напротив шкафа и стола — узкая каменная лестница, уводившая куда-то наверх.
Подёргалась, дабы убедиться, что путы затянуты на славу.
«Он дёрнул прут свой гибкий, а рыбка бьётся там», — снова весело пропело в моих ушах.
Так кошмар с клеткой всё же обернулся явью. И вот на кого в шаре был устремлён мой исполненный ненависти взор. На собственного свёкра, а вовсе не на неведомого Инквизитора.
Странно, но это почти не вызвало у меня удивления и уж точно не вызвало страха. Не после всего, что я услышала от Гэбриэла. Не теперь, когда я чувствовала неестественное тепло кольца на моём пальце: подарка от того, кому было известно о грозящей мне опасности и кто — я знала — обязательно за мной придёт.
Но всё же понять, что мы с Томом здесь делаем, я не отказалась бы.
— Отец, — после долгой паузы потрясённо выдохнул мой друг. — Что всё это значит?
— Сейчас расскажу, Томми. Я с удовольствием сразу приступил бы к делу, но тогда ничего не выйдет. Проще всего волк пробуждается от ярости, а для этого ты должен понимать, что я делаю. — Лорд Чейнз смотрел на сына почти с грустью. Забавно: впервые за всю жизнь я увидела на его лице проявление нормальных человеческих чувств, но ситуация не особо располагала к тому, чтобы я наконец могла проникнуться к графу симпатией. — Видишь ли, я утаил от тебя две маленькие детали. Первая — для исцеления не нужен маг. Вторая — консумация брака не является завершающей частью ритуала.
— Не нужен… маг? Но ты ведь… утром…
— Я устроил представление, в которое ты должен был поверить. Нечто похожее на то, что лекари называют плацебо. В действительности это было заклятие, от которого в саду пророс ещё один розовый куст, и зелье, способствующее кроветворению. — Лорд Чейнз вздохнул. — Чтобы снять твоё проклятие, не нужно никакой посторонней магии. Соединить себя узами брака с человеком, которого любишь и который пойдёт с тобой к алтарю по доброй воле — да. Взаимные чувства, как я и говорил, не обязательны. Консумировать брак, и не против воли супруга, — да. Взаимное желание снова не обязательно. И есть ещё один пункт, заключительный. — Он медленно, каким-то птичьим жестом склонил голову набок, неотрывно глядя на сына. — Обернувшись волком, убить того, кого любишь, и съесть его сердце.
Когда с моих губ сорвался смешок, лорд Чейнз перевёл взгляд на меня, наблюдая, как я смеюсь, с вежливым недоумением.
— Истерика, Ребекка? — прохладно уточнил граф. — Предложил бы вам успокоительное, но, боюсь, в данной ситуации это будет напрасным переводом лекарств.
«Он снял её с улыбкой, я волю дал слезам»… ох, не зря мне так назойливо вспоминалась треклятая «Форель».
Умница, Ребекка. Ты ведь думала об этом ещё тогда, на мосту. И понадеялась, что твоё убийство не сойдёт лорду Чейнзу с рук, и он должен это понимать.