Ложись
Шрифт:
Один из раненых все время рвался куда-то и, размахивая руками, отталкивал всех, кто его удерживал. «Слава Испании!» — выкрикивал он. Китель и рубаха на нем были разорваны, виднелась волосатая, вся в ранах грудь.
— В него бросили гранату. Он, кажется, помешался. Это был высокий, здоровенный парень. Его лицо было рассечено от рта до самого уха. Из дыры в щеке торчали зубы. Когда он кричал: «Слава Испании!», из этой щели и изо рта брызгала красная от крови слюна.
Раненых отвели в медпункт почти насильно, подталкивая, поддерживая под мышки.
Уже потом их спросили:
— Как это произошло?
— Они захватили нас врасплох. Их была тьма-тьмущая. Господи Иисусе! Нас закидали гранатами и уже схватили за жабры. Подобрались к самым проволочным заграждениям. Клянусь вам, до них можно
На другой день Аугусто увидел Кастильо. Роту перебросили на линию святого Килеса. Аугусто и солдаты из кухонного расчета грузили свое имущество на машины, чтобы переправить его в Санегуэ. Кастильо время от времени спускался в город с каким-нибудь поручением от капитана или просто что-нибудь купить. Ему удалось обратить на себя внимание тем, что он стремился угодить начальству и был готов в любую минуту выполнить любое поручение. Казалось, Пуэйо его очень ценил. Он беседовал с ним и держал его при себе то ли как связного, то ли как денщика. Аугусто обрадовался за Кастильо. Если капитан проникся к Кастильо симпатией, будет не так трудно перевести его на кухню. Аугусто посмотрел на Кастильо. Он знал, что тот смертельно напуган. Он видел это по его ввалившимся щекам, бледному как мел, осунувшемуся лицу и блуждающему взгляду.
— Это было ужасно!
— Да, я знаю. Мне рассказали.
Кастильо смотрит на него угрюмо: «Откуда тебе знать!» — и говорит:
— В непроглядной ночной тьме, под дождем… взрывы, стоны раненых. Какой это ужас!
Аугусто кладет ему руку на плечо. Легонько треплет.
— Не надо, дружище! Лучше не рассказывать. Кастильо умолкает. Смотрит на Аугусто. Он хочет еще раз попросить, чтобы тот попытался перевести его к себе, но молчит. Он знает: Аугусто сделает все, что в его силах. «Но почему бы ему не уладить это сразу?» — думает он с раздражением. Он понимает, что это зависит не от Аугусто, а от капитана. «Какое мне дело! Пусть уладит!» В глазах его сверкают злые огоньки, он опускает голову, потом поднимает. Он несправедлив к Гусману. Лицо у него уже не такое мрачное. Он смотрит на каптера с мольбой, отчаянием, со слезами. И у Аугусто сжимается от жалости сердце.
— Я добьюсь! — говорит он. — Вот увидишь, я добьюсь!
Рота Роки прибыла в городок на смену роте Аугусто. Рока зашел его навестить. Аугусто рассказал о Кастильо. Он все еще находился под тягостным впечатлением их недавней встречи. Рока выслушал друга с иронической улыбкой, недоверчиво. Интересно, как это Кастильо удалось побороть угрюмость капитана? Зачем ему это? Рока не любит Кастильо. Он считает его низким подхалимом и лицемером. Ему очень хочется сказать об этом Гусману — «этому наивному глупцу!» — но Гусман, кажется, готов за Кастильо в огонь и в воду. Да и как же иначе! Он всегда нянчился с Кастильо. Взял его на кухню, несколько месяцев не отпускал, невзирая на приказ о переводе его в другой взвод, а теперь собирается снова за него хлопотать. Рока слушает Гусмана. Качает головой. «Хорошо вести себя!» Этого недостаточно. Такое ничтожество, как Кастильо, не оценит заботы других. Впрочем, Рока, быть может, ошибается. «Кто знает!»
— …он очень хороший парень и не глуп, — говорит Гусман.
— К тому же ловкач, — вставляет Рока.
— Почему?
— Да потому, что только ловкач может завоевать расположение такого мрачного типа, как Пуэйо.
Аугусто с сомнением качает головой.
— Как ты до этого додумался? Уж очень ты недоверчив!
— Почему? Ты ведь сам говорил, что
он расторопный, а меня такая расторопность пугает. Ну хорошо, бери его на кухню. Но держи ухо востро.Аугусто снисходительно улыбается;
— Ладно, ладно, помалкивай.
При выезде из Санегуэ шоссе преграждала баррикада из срубленных деревьев, обмотанных проволокой. За ней начиналась вражеская территория. Аугусто не боится, безучастно пожимает плечами: «Чему быть, тому не миновать!»
Разместились в большой темной конюшне. В их часть влили партию больных, раненых и негодных к строевой службе. Госпитали были переполнены. Выписывали выздоравливающих больных, легкораненых и калек, которые могли передвигаться. Пятнадцать человек определили в роту Аугусто. Одного чахоточного, одного сердечника, несколько раненных в руки и ноги и одного охромевшего после ранения в бедро, который ходил, опираясь на палку. Днем солдаты мародерствовали в деревне, лежали в темной конюшне, слонялись без дела, тощие, печальные. Ругались с Лагуной и Негром, которые пытались заставить их работать. Болтали или же нехотя пели.
Лагуна остался в деревне, чтобы готовить обед для Аугусто, его помощников и освобожденных от службы.
Падрон ушел на позиции. Там творилось что-то невообразимое. Сырость, холод, грязь — настоящий Дантов ад. Солдаты были заживо погребены на полянках, которые они расширили, срубив деревья. Позиции опоясывало проволочное заграждение. Неприятель под прикрытием хвойного леса мог в любую минуту незаметно подкрасться и окружить их. Так окружили и уничтожили батальон «сеньоров». Все три линии обороны находились на большом расстоянии друг от друга. Оставалось рассчитывать только на собственные силы и стоять — они уже это знали — насмерть.
Дожди шли не переставая. Один день выпал град, потом — снег. Позиции, казалось, плавали в море грязи, и солдаты передвигались, погружаясь в холодную жижу по колено. Еда готовилась на той линии, где командовал капитан Пуэйо. Три раза в день с двух других линий сюда приходили за сухим пайком. Горячее варили только раз в день. Но оно остывало за те два часа, которые отнимал длинный и опасный путь. От дождя и беспрерывного хождения дорогу совсем развезло. По краям ее валялись мулы, развороченные снарядами, и, вероятно, убитые солдаты, гниющие в грязи. Вонь стояла нестерпимая.
Для готовки соорудили навес из веток, но дождь все равно просачивался, заливая огонь. Падрон не терял присутствия духа и без конца сочинял стишки. Глаза у него опухли и покраснели, он почти ничего не видел от дыма — топили сырыми сосновыми дровами.
На позициях лишь одна землянка оставалась свободной, и только потому, что дождь и ветер просеивались сквозь ее крышу и стены, как сквозь сито. Остальные землянки были заняты офицерами. Солдаты же день и ночь стояли по колено в воде, ища укрытия под деревьями. Их одежда насквозь промокла, по телу бежали струйки воды. Они окоченели от холода, уже давно не высыпались. Пытались разжечь огонь. От зеленых мокрых веток шел густой, едкий дым. Солдаты кашляли, задыхались, пока дождь не заливал жалкий костер. Тогда начинали сквернословить, как каторжники, в ярости разбрасывая ногами ветки. А потом снова разжигали огонь. Так проходил день за днем в бесплодной борьбе с непогодой. Многие заболевали, некоторые тяжело. Мрачные, подавленные, грязные, промокшие до нитки, с воспаленными, покрасневшими от дыма глазами и блуждающим, ничего не видящим взглядом, спускались в медпункт. Но большинство солдат мужественно сносило эти нечеловеческие страдания.
Когда Аугусто приходил на позиции, товарищи встречали его шутками и улыбками. Он с восхищением смотрел на ребят, и они казались ему — так оно и было в действительности — настоящими героями. Аугусто возвращался с позиций взволнованный, охваченный невыразимой грустью. Его приводили в ужас мучения товарищей. Каждый день он нагружал несколько мулов железными и цинковыми листами, черепицей. Подобно урагану, Аугусто бесцеремонно разрушал все, что попадалось на пути: дома, пристройки, навесы. Но его силы были слишком малы для большого дела, которое он задумал: дать кров сотне людей. Он понимал тщетность своего замысла и все же не отступал. А солдаты ласково подсмеивались над ним, когда он приезжал со своим грузом.