Чтение онлайн

Аугусто и Трактор отправились добывать продукты. Пришлось довольствоваться тем, что было на интендантских складах и в местных лавках. Для перевозки им дали телегу, запряженную лошадью.

Вскоре опять начался артиллерийский обстрел, но этот был уже не таким яростным, как предыдущий. Он то замирал, то возобновлялся. Противник все время держал их в напряжении. В доме на противоположной стороне улицы снаряд пробил крышу, перекрытия между этажами и угодил в подвал, где пряталась семья. Он упал посредине подвала, но не взорвался. Попали снаряды и в несколько соседних домов. От ближайшего к ним дома остались только развалины, и его обитателям пришлось уйти. У каждого своя судьба! Все надеялись, что долго это не продлится, и надежда эта была твердой.

Во вторую половину дня артиллерийский огонь начал стихать, но к вечеру усилилась перестрелка. Пока было светло, стреляли из-за железнодорожного полотна. Часто слышалось насмешливое стрекотание русских пулеметов на позициях:

Выпей

рюмочку… охена.

На фронте царила полная неразбериха: линия националистов полуостровами вдавалась в расположение противника. С шоссе виднелась высокая гора с часовней святой Китерии, где укрепились националисты. Справа от нее, на горе пониже, поросшей густым сосновым лесом, стояла часовня святого Петра, которую занимал неприятель. Позиции доходили до склона горы, по которой бежали рельсы железной дороги. Укрывшись за деревьями, противник следил за малейшим движением в городке, находившимся в долине, и целый день стрелял по пробегавшим фигурам солдат.

На левом склоне горы, где стояла часовня святой Китерии, у националистов было три линии обороны: святого Килеса, средняя и передовая. За отрогами гор протекала река. От реки до шоссе было более часу ходьбы. Шоссе пересекал широкий бруствер из камней и срубленных деревьев. И сразу же за ним, в пяти километрах от Сабиньяниго, находилась деревушка Санегуэ. По другую сторону шоссе, на высокой горе как раз против горы с часовней святой Китерии, вражеские позиции вклинились в расположение националистов настолько, что грозили прорвать линию обороны; они образовали нечто вроде воронки, откуда хорошо просматривались и край ее и дно. Разумеется, это был стратегический план, о котором Аугусто догадывался лишь в общих чертах. Дальнейшие события, казалось, подтвердили его предположения. Участились внезапные атаки, перекрестный обстрел, окружения. Националисты под натиском противника, превосходившего их численностью, вынуждены был отступать, оставляя без прикрытия большие участки фронта. Они с трудом держали оборону, отбивая яростные, изнурительные атаки. То со стороны зарослей, то с вершин Биескаса, то из долины реки, то с горы по ту сторону шоссе неприятель без труда проникал через линию фронта и наносил жестокие удары. У националистов не было ни зенитных орудий, ни самолетов. Вражеская авиация безнаказанно бомбила их. Артиллерийские орудия захлебывались от непрерывных залпов, и никакая сила не могла заставить их замолчать. Несколько пушек, которыми располагали националисты, робко постреливали, но, едва на них обрушивался шквал снарядов, затихали.

То были дни страшного напряжения и тревоги. Почти три недели враг постоянно держал их под обстрелом и атаковал. И всегда ночью. И почти всегда под проливным дождем.

Большую часть ночи Аугусто и солдаты его взвода простаивали на крыльце, прислонившись к дверному косяку. Они ждали. Идти спать было бессмысленно. Через час-другой им все равно пришлось бы вставать. Это было ужасно. Они смотрели, как по улице движется пустой грузовик. Вверх — с зажженными фарами, вниз — с погашенными. Вверх-вниз. Вверх-вниз. С вечера до утра он громыхал по мостовой, чтобы убедить врага, будто прибывает подкрепление. А оно не приходило. Солдаты смотрели на грузовик со страхом, каждую минуту ожидая приказа идти к брустверам. Они уже знали, что это значит. До брустверов было далеко. Идти надо было вдоль берега реки, которая протекала поблизости от городка. Почти все пули, направленные с горы, где находилась часовня святого Петра, летели туда. Во время ночных обстрелов передвижение здесь было немыслимо. Пули свистели, как ураганный ветер. Аугусто и солдаты понимали, что большинство из них не дойдет до брустверов. И их охватывал страх. Дорога была опасной до наступления дня. Как-то вечером туда на подкрепление направили взвод. Солдат обстреляли из пушек. Один из снарядов угодил прямо в них. Это была настоящая бойня. В реку летели щепки от винтовок и куски мяса. Аугусто боялся увидеть это кровавое месиво и все же не удержался — посмотрел. Он все время думал о страданиях своих товарищей. И по ночам, стоя на крыльце, тоже. Мысли путались. Голова шла кругом, разламывалась на части. И вдруг вспоминались самые обыденные вещи: «Завтра надо будет пересчитать сухие пайки. Я еще не выстирал рубашку. Нужно сказать Лагуне про масло. Это безумие — так транжирить его!» Иногда ему казалось, что националисты потерпят поражение. Их фронт будет прорван. В страхе он выглядывал на улицу, и ему чудилось, что с минуты на минуту сквозь шум ливня и боя раздадутся крики сотен обезумевших от страха солдат: «Спасайся кто может! Спасайся кто может!» Тогда он в яростном отчаянии бросится бежать. Это его не спасет, он был уверен. Со всех сторон тысячи врагов будут теснить их, окружат, преградят путь к отступлению и изрешетят пулями, тут же, на дороге. Никто не подберет его останков. Зачем?

Он будет умирать в мучениях, распластавшись на земле. А дождь будет слизывать его кровь. И никто не подберет его тела. Он так и будет лежать в грязи, в запекшейся крови, с широко открытыми глазами и черными, смердящими

ранами. И стоило ему в эту минуту услышать чьи-нибудь голоса, сердце его начинало бешено колотиться.

Берта написала ему, что они решили остаться в Сарагосе. С машинами здесь легче, чем в Калатаюде, и проще добираться до лейтенанта Ромеро. Хосе Луис Сендойя жил в Сарагосе, это сообщение насторожило Аугусто. Как будто Берта решала этот вопрос. Не утешили его даже слова: «Да и мне легче будет навестить тебя». В бешенстве и отчаянии он не обратил внимания на их смысл, точно речь шла не о нем. «Мы больше никогда не увидимся!» — подумал он с горечью.

Письма Берты часто портили ему настроение и вызывали досаду. Он читал ее пустые, веселые фразы и не угадывал за ними волнения, ничего такого, что позволило бы догадаться о тревоге любящей женщины за жизнь любимого, который подвергается смертельной опасности. «Это даже лучше, что она не страдает и не мучает себя», — думал он, но сердце его сжимала тоска. Он заставлял себя писать ей одни и те же «идиотские» фразы: «Чувствую себя хорошо. У нас все в порядке». Даже клятвы в любви казались ему нелепыми. Он много думал о Берте, с нежностью вспоминал ее. Всякий раз, когда наступали короткие минуты затишья, она завладевала его мыслями, но в долгие часы ожидания на крыльце или во время яростного обстрела Берта для него переставала существовать. Он оставался один. Иногда вдруг ее имя мелькало в его сознании, затуманенном страхом, точно тревожный крик, точно мольба о помощи: «Берта! Берта!» — и исчезало, будто отскакивало от натянутых струн его души.

Больше всего мысли Аугусто занимали солдаты его батальона. Лил дождь, монотонный, проливной, шумный. Он просеивался сквозь ветер и падал на дорогу, а ветер яростно колотил в стены и с ревом и стоном уносился прочь. Парни сидят в воде и грязи, насквозь промокшие, продрогшие. Дождь и ветер слепят им глаза. Они так и будут утопать в непроглядном мраке, жалкие, затерянные, пока одного за другим их не перебьют в ожесточенных атаках.

По дороге все время брели раненые. Легкораненых поддерживали под руки. Тела их безвольно свисали. Они едва волочили по земле ноги, обессиленные, истекающие кровью. Иногда судорожно откидывались назад, но головы их тут же снова безжизненно склонялись на грудь. Проезжала серая в потемках санитарная машина. Сначала к фронту, потом обратно. А раненые все шли и шли, молчаливой, страшной колонной.

На рассвете прилетят бомбардировщики, потом вражеская артиллерия забросает их тоннами взрывчатки. Надо иметь стальные нервы, чтобы все это выдержать. На второй день стали пить. В складчину покупали коньяк. Бутылку передавали из рук в руки. Пили молча, без смеха, без песен. Прямо здесь же, на крыльце, и продолжали ждать. Кружилась голова, мутило. Они стояли с застывшими лицами, пошатываясь, сплевывая. Голова была ясной, но хмель делал их ко всему безразличными, ослаблял страх.

На мгновение засыпали, не в силах даже снять сапоги. Усталость валила их с ног, и они погружались в беспокойный сон, словно во мрак. А на рассвете снова стояли на крыльце в ожидании неминуемого налета вражеской авиации.

Особенно сильно бомбили на четвертый день. Сначала сбросили бомбы на позиции, потом на город. Кинулись в убежище, которое лавочник построил возле дома. На четвереньках с трудом протиснулись через узкий вход. Стены были каменные, толщиной почти в полметра. Потолок низкий, из бревен и щебенки. Здесь едва помещалось шесть человек. Вошла жена лавочника со свечой, осветив убежище желтоватым пламенем. Все посмотрели друг на друга и тут же низко опустили головы. От взрывов перехватывало дыхание, замирало сердце, кровь застывала в жилах, а потом снова начинала свой неудержимый, панический бег.

Взрывы все приближались, сверху донизу распарывая занавесь дня. От беспрерывных залпов земля ходила ходуном. Все молчали. А когда бомба рассекла пространство, каждый подумал: «Падает на нас». Широко разинули рты, точно опережая предсмертный вопль. Воздух раздирал мощный, пронзительный рев. Съежились, пытаясь втиснуть голову между колен. «Боже мой!» — простонала женщина. И сразу раздался оглушительный взрыв. Взрывная волна загасила свечу, захлестнула людей, и убежище содрогнулось. С потолка и стен посыпалась щебенка. Только лавочница продолжала бормотать сквозь слезы: «Боже мой! Пресвятая богородица!» Остальные молчали, погруженные в темноту. Снова в воздухе повисла бомба. Смерть витала над ними, леденила кровь. Земля содрогнулась от страшного удара, осколки звонко застучали по стенам убежища. И вдруг воцарилась настороженная тишина. Послышались далекие крики и рокот моторов. Солдаты выскочили из убежища. Самолеты медленно удалялись. Солдаты грозили им вслед кулаками и осыпали площадной бранью.

Пошли посмотреть, где упали бомбы. Одна взорвалась в пяти-шести метрах от убежища, посреди дороги. Воронка была неглубокой. Вдребезги разлетелся каменный край тротуара. В стене дома зияли пробоины.

— А еще говорят ложись, если не хочешь, чтобы тебя убило осколком.

— Это когда земля рыхлая.

— Пошли они к… матери со своей рыхлой землей! Бомба, от которой погасла свеча, упала по ту сторону дороги, в двенадцати метрах от убежища.

— Да, если бы эта бомбочка угодила в нас…