Ловкачи
Шрифт:
Он вошел в четверть девятого, когда увертюра только что была сыграна и едва успели поднять занавес.
Зрительный зал был, по обыкновению, переполнен сверху донизу. Все ложи, все кресла были заняты, а с верхов смотрели на сцену тысячи блестящих глаз, по преимуществу учащейся молодежи.
Кресло Огрызкова было почти крайним в первом ряду у среднего входа.
Едва успел он занять свое место, как раздались из-за кулис звуки рожка, оповещающего приближение странствующих комедиантов, и на сцену въехала тележка, в которой, как куколка, сидела хорошенькая блондинка с огромными, дивными глазами. Толпа на подмостках
Сергей Сергеевич в качестве истого жуира и прожигателя жизни любил бывать в театре при переполненном сверху донизу зрительном зале. Успех представления становился еще очевиднее от громких восторгов массы собравшегося народа. Но он осмотрелся кругом, по креслам первых рядов, по ложам, нет ли где знакомых?
Невдалеке от него сидел полковник, приятель Савелова, и Огрызков сразу счел лучшим совсем с ним в антрактах не разговаривать — ввиду данного Мирковой обещания.
Первый акт шел своим порядком. Партию Недцы и заключительную арию Канио пришлось артистам повторить по настойчивому требованию всей публики. Единодушным вызовам, казалось, не будет конца. Даже и тогда, когда большинство благоразумных зрителей остепенилось и разбрелось по обширным фойе и буфетным залам, даже и тогда оставались многие, настойчиво вызывавшие г-жу Милютину и г. Кассилова.
Огрызков вышел.
В прилегающих к зрительному залу помещениях двигалась и журчала, словно морская волна, густая толпа разношерстного люда. Спустились сюда и с верхов.
Сергей Сергеевич здоровался с знакомыми, но полковника избегал.
И странно было, что эти два человека знали каждый сам по себе столь много любопытного о третьем, отсутствующем, что стоило бы им только сойтись, разговориться — и дело приняло бы сразу совсем иной оборот.
Огрызков в данном случае, так сказать, самого себя боялся. Он чувствовал, что, пожалуй, не утерпит и сболтнет, а потому и держал себя в отдалении.
Между тем спектакль продолжался все с тем же успехом. Развившаяся в первом действии драма «Паяцев» окончилась, как известно, трагедией во втором. Занавес снова опустили под гром рукоплесканий.
Но вот прошел и второй антракт. Оркестр заиграл легкий опереточный мотивчик, как-то странно звучавший после музыки Леонкавалло. На сцене пошло веселье. Хохот не умолкал в зрительном зале, и Огрызков, забыв все свои важные дела, смеялся не хуже других.
Направо, в литерной ложе бенуара, против директорской, сидела веселая компания.
То были также прожигатели жизни, довольно известные в веселящемся кругу москвичей, но лично незнакомые Огрызкову.
Когда, в конце второго действия, со сцены в зрительный зал и от публики на сцену были пущены серпантины и таким образом образовалась видимая связь между артистами и толпою, — веселье последней еще более возросло, и артистам сделаны были прямо-таки овации.
Но до конца Огрызков не досидел. Он уехал несколько усталый от этого дня и вернулся к себе домой ранее обыкновенного.
Все время, пока сон наконец не сморил его, раздумывал он о Мирковой и вспоминал ее строгую и пламенную речь. Как должна любить подобная женщина, чтобы, идя наперекор присущему вообще всем женщинам любопытству, не допускать никаких слухов об отсутствующем женихе?.. Огрызков умилялся этим
и все время только одно слово повторял, явно относившееся к Хмурову:— Счастливец!
И сам он, раздумывая таким образом, решил, что, конечно, лучше всего, коль веришь в человека, не позволять никому говорить о нем дурно, не то долго ли поколебать веру и допустить сомнение. Как яд разрастется оно быстро и охватит всю душу. Тогда уже будет поздно, и доверие вновь не вернется, а с его утратою придется проститься и с собственным спокойствием.
Пофилософствовав на эту тему, Огрызков заснул с чистой совестью.
Но каково же было его удивление, когда на другой день утром человек стал его будить с докладом.
— Вас по очень важному делу желает сейчас видеть Степан Федорович Савелов.
— Что такое? В чем дело? — не сразу опомнился Сергей Сергеевич, вообще любивший поспать.
Человеку пришлось дважды повторить то же самое. Наконец Сергей Сергеевич проговорил:
— К чему ты меня будишь? Разве не мог сказать, что меня будить вообще воспрещено?
— Они просили-с. Говорят, что дело самое безотлагательное.
Огрызкову и лень было вставать, и предчувствовалась неприятность беседы о щекотливых вопросах, казавшихся ему теперь еще более запутанными, после строгого воспрещения Зинаиды Николаевны в них вмешиваться. Но делать ничего более не оставалось, и он приказал лакею:
— Приведи Степана Федоровича в кабинет, а я сейчас кое-как поприоденусь и к нему выйду.
Действительно, через десять минут он уже здоровался с гостем.
— Прошу извинить, что задержал, — говорил он, усаживаясь, — да и туалет мой…
— Я, в самом деле, несколько рано, — ответил Савелов. — Но чрезвычайная важность моего посещения может служить мне оправданием.
— Я тебя ни в чем и не виню, — успокоил его Огрызков, бывший и с ним, как со всеми знакомыми по пьяному делу, на ты.
— Без особых подробностей, — заговорил снова Савелов, — я должен сказать тебе, что посещение мое связано с интересами, даже с честью и со счастием женщины, которую ты знаешь и доверием которой ты пользуешься.
«Ну, так оно и есть!» — подумал Огрызков, все еще почему-то надеявшийся, что дело у Савелова к нему иное.
— Я убедился теперь, что Хмуров затеял с Зинаидой Николаевной чересчур опасную игру.
Огрызков чувствовал себя чрезвычайно неловко. Он боролся между любопытством и данным Мирковой обещанием, но, к чести его надо упомянуть, в конце концов последнее взяло верх, и он все-таки попробовал сказать:
— Все, что ты мог бы мне сообщить о Хмурове, конечно, одни только смутные слухи о каких-то его долгах или вообще пустяках, не играющих никакой роли в моих глазах, а еще того менее в глазах женщины, любящей так, как его любит Зинаида Николаевна.
Савелов попытался было перебить его, но Огрызков этого не допустил. Он продолжал:
— Извини, пожалуйста, я не договорил, кроме того, должен тебя предупредить, что Зинаида Николаевна напрямик вчера мне заявила, чтобы я и не думал и не осмеливался бы ей никогда, ни при каких условиях передавать то, что мне скажут о ее женихе.
— Но что же это, наконец? — воскликнул Савелов. — Она окружает себя какою-то каменною стеною. К ней правда не имеет доступа, она ходит с повязкою на глазах и предпочитает ринуться в пропасть, нежели узнать истину. Это ужасно!