Чтение онлайн

— Вот в чем дело, — заговорила она поспешно, точно с ним ей было несколько неловко. — Я вас попрошу лично самому отправиться во флигель к Степану Федоровичу Савелову и сообщить ему мое желание в возможно ближайший срок очистить помещение…

Управитель точно вздрогнул, до такой степени поразило его распоряжение домовладелицы.

— Имеется контракт, — доложил он, — даже с неустойкою…

— Что ж делать, — ответила она, отворачиваясь от него и отходя в другой конец комнаты. — Мне это помещение теперь самой и безотлагательно нужно. Неустойку вы ему внесете…

— Господин Савелов, можно сказать, немало потратились

при въезде к нам на квартиру и даже многое переделывали и отделывали за свой собственный счет.

Миркова очень внимательно рассматривала какие-то цветы в жардиньерке и ответила равнодушно:

— Что же? Возместите ему все его убытки, вот и все.

Но управляющий не уходил. Все молчали, и даже Огрызков чувствовал какую-то неловкость.

— Может, позволите им самим к вам явиться для объяснения? — спросил Кирилл Иванович, видимо желавший избавиться от полученного поручения.

— Боже вас упаси! — воскликнула Миркова так горячо, что оба присутствующих даже вздрогнули. — Я поручаю вам исполнить это сегодня же, сейчас же даже, так как он ждет, чтобы я прислала к нему…

— Слушаю-с, — поклонился управитель в знак прощания и направился к двери.

Но не успел он еще перейти в следующую комнату, как Зинаида Николаевна вернула его.

— Еще попрошу вас вот о чем, Кирилл Иванович, — сказала она. — Если бы господин Савелов вздумал вас расспрашивать о причинах такого решения с моей стороны, то вы скажите ему, что это ответ на его письмо. В доме же всем слугам и всем служанкам строго-настрого сейчас же воспретите принимать от него на мое имя какие-либо новые письма и тем более его самого.

Управитель невольно подумал, что Савелов позволил себе непростительную выходку по отношению к Зинаиде Николаевне, и, стоя всегда и во всем на страже интересов своей доверительницы, он на этот раз убежденнее прежнего сказал:

— Слушаю-с.

Едва он вышел, Миркова обратилась к Огрызкову.

— Послушайте, — сказала она. — Я не знаю, какую интригу приготовили против Ивана Александровича, но я знаю одно: кто раз допустил в сердце свое сомненье, тот станет жертвою самых мучительных подозрений. Пусть даже Савелов и знает нечто такое, о чем и я, по его мнению, должна была бы знать. Если оно так, если это что-либо дурное, даже страшное, Иван Александрович сам мне все, несомненно, откроет. Я верю ему одному, и никакая клевета, никакое обвинение не может и не должно нарушить то чувство безграничной любви, которое этот чудный человек сумел пробудить во мне к себе.

— Счастливец!

— О да, я бы желала, чтобы он навсегда был счастливцем! — горячо воскликнула она.

Ее чудные глаза предвещали не только надежду на счастье, но и уверенность в нем. Помолчав немного, она добавила:

— Об одном прошу вас, Сергей Сергеевич, сумейте и вы стать выше окружающей вас толпы. Сумейте не только не расспрашивать о сущности тех обвинений, которые люди из зависти, злобы и досады хотят обратить на него, но имейте мужество, если бы даже кто из них сам пришел к вам с рассказами, сказать им, чтобы они все это высказали бы ему в глаза. Дайте мне вашу руку, Сергей Сергеевич, и оставайтесь честным другом человека, который в серьезную минуту жизни обратился к вам, а не к кому другому, с доверием.

Он не только взял протянутую хорошенькую и холеную женскую руку, а даже решился поцеловать ее. И так ему было хорошо от этого поцелуя,

что в данную минуту он действительно мнил себя призванным на защиту честного отсутствующего товарища, который временно лишен возможности сам за себя постоять.

Огрызков уехал от Мирковой с гордостью в душе, ибо он сознавал все свое благородство и готовился первому, кто только невыгодно заговорит в его присутствии об Иване Александровиче Хмурове, зажать рот резким и ловким ответом.

А в то же время доложили Степану Федоровичу Савелову о приходе к нему управляющего по поручению Зинаиды Николаевны.

В несказанном волнении вышел он сам навстречу к старику и, приведя его в свой кабинет, просил садиться.

Но Кирилл Иванович не сел. Глаза его неприветливо, по обыкновению и строго, и с укоризною, смотрели прямо в лицо Савелову, и, выждав с добрую минуту, как бы всматриваясь впервые в эти черты, он наконец спросил:

— Вы писали Зинаиде Николаевне?

— Да, писал по крайней важности и жду с минуты на минуту от нее ответа.

— Ответ я принес…

— Позвольте, в таком случае, — нетерпеливо обратился к старику снова Савелов.

Кирилл Иванович еще более выпрямился, отчего показался вдруг совсем уж огромного роста, еще строже уставился глазами в Степана Федоровича и сказал строгим голосом:

— Зинаида Николаевна просит вас по возможности немедленно очистить квартиру…

— Что? Что такое? — переспрашивал, словно не расслышав, Савелов.

Старик повторил и даже прибавил с особенною отчетливостью:

— Кроме того, доверительница моя приказала вас просить не беспокоить ее впредь никакими письмами и лично ее не посещать. Что же касается относительно неустойки и понесенных вами убытков от отделки этой квартиры вами за свой счет, то мы согласны будем вам все сполна уплатить.

— Но что же это, что это такое? — воскликнул в несказанном отчаянии Савелов. — Зинаида Николаевна себя губит, она не знает, что творит.

— Не могу знать, — ответил старик, — мне приказано только передать вам ответ на ваше письмо. Просим квартиру немедленно очистить.

И, поклонившись, он вышел.

Остальную часть дня Огрызков провел у Кисы, которую видел часто с той встречи у Марфы Николаевны. Только перед вечером заехал он к себе домой, освежился, умылся, переоделся и, расфранченный, в новом сюртуке от лучшего московского портного, отправился в Шелапутинский театр.

Кресло первого ряда было им взято еще заранее, с утра, так как он по опыту прекрасно знал, что оперетка Блюменталь-Тамарина с дирекцией Шиллинга и симпатичной г-жой Никитиной делает такие сборы, что к началу представления почти никогда приличного места не достать.

Давали в этот вечер оперу Леонкавалло «Паяцы» с г-жой Милютиной и гг. Форесто в роли Тонио, Фигуровым в роли Сильвио, Стрельниковым в роли Беппе и, наконец, известным тенором Кассиловым в роли несчастного ревнивца Канио. После «Паяцев» шла оперетка «Наши Дон-Жуаны».

В особенности в этом театре его интересовали оперы, и от предстоящего спектакля он ждал много любопытного.

Когда в первый раз шли «Паяцы» у Блюменталя-Тамарина, Огрызков не мог быть, так как вечер этот совпал с каким-то другим первым представлением. Наконец на этот вечер ему удалось заполучить билет.