Чтение онлайн

— Нашла в седельной, — ответила орчиха не оборачиваясь. — Висел там на гвозде, пыльный. Я его выстирала ещё затемно. Негоже на кухне без передника. Да и платье жалко, всё-таки последнее.

Я перевёл взгляд на Фёдора и только сейчас заметил, во что он одет. На нём были старые штаны из грубой ткани, которые явно когда-то принадлежали человеку, а не минотавру. Они едва сходились на поясе, застёгнутые на верёвку вместо ремня, а штанины доходили только до середины икр. Рубахи на нём не было вовсе. На плече красовался свежий ожог, который он заработал вчера, когда тушил сарай.

— А это откуда? —

— Грумхильда дала, — Фёдор на секунду прервал работу и выпрямился. — Сказала, что неприлично без штанов… — он замялся. — Я же без вещей пришёл, у меня своего ничего не было. А те штаны, которые на мне были, они порвались, когда я забор чинил.

— Почему не сказал? — спросил я.

— А чего говорить? — минотавр пожал плечами. — Летом тепло. Я привык.

— Привык он, — проворчала Грумхильда. — Я как увидела его вчера, чуть не поперхнулась. Голый по пояс, рваньё на бёдрах болтается, и ещё рогами своими чуть мне глаз не выколол, когда наклонялся. Нашла в комнате наверху старые штаны, небось со времён деда короля там лежали, кажется. Пришлось вставить клинья по бокам из мешковины. Всю ночь шила, а вот передник подогнать не успела.

— Ты и шьёшь? — удивился я.

— А что делать? — орчиха развела руками. — Я баба одинокая. Всю жизнь сама: и шью, и стираю, и печку топлю, и хлеб пеку. Ничего, привыкла.

Я посмотрел на неё внимательнее. Под глазами у Грумхильды залегли тёмные круги: видно было, что она и правда не спала почти всю ночь. Но держалась она бодро, и в голосе не было ни жалобы, ни укоризны.

— Спасибо, — сказал я. — За штаны и за всё.

— Не за что, — она махнула рукой. — Ты меня с дороги подобрал, накормил, крышу дал. Так что теперь я у тебя в долгу. А долги я привыкла отдавать.

Она наклонилась и подняла с земли увесистый кусок обгоревшего бревна. Фёдор шагнул к ней, хотел взять его из её рук, но орчиха отстранилась.

— Сама справлюсь, — сказала она. — Ты вон ту кучу разгребай, а то до вечера провозимся.

— Оно тяжёлое, — заметил минотавр.

— А я, по-твоему, пушинка? — Грумхильда усмехнулась и легко, без видимого усилия, переложила бревно на плечо. — Я, может, и не такая здоровенная, как ты, но мешки с мукой по пять пудов таскала, и ничего. Иди, иди, работай.

Фёдор посмотрел на неё с уважением и вернулся к своей куче.

Я заметил, что у колодца стоит большая деревянная бадья, полная воды, а в ней замочено что-то тёмное и подозрительно сильно напоминавшее мои штаны. Так вот куда они подевались!

— Это все наши вещи? — спросил я.

— Стирать буду, — ответила орчиха. — У вас тут всё грязное. И пожаром пропахло. Я уж замочила пока, а как с уборкой закончим, постираю. У тебя мыла нет? Или всё золой можно?

— Золой, — кивнул я. — От печи, и от пожара вон целая куча.

— Вот и славно, — Грумхильда удовлетворённо кивнула. — Зола — она лучше мыла отъедает. Особенно жир. Ты, кстати, завтракать будешь? Кот уже свою порцию получил, да и мы перекусили, а у тебя глаза голодные. Да и потом тебе сегодня в город ехать.

— В ратушу, — подтвердил я. — За разрешением на торговлю. И в гильдию заодно загляну, может, лицензия уже готова.

— Вот и поешь перед дорогой, — орчиха отряхнула руки от сажи. — Я приготовлю. Ты не против, если

Я хмыкнул. Значит, пока я спал, эта женщина успела не только постирать передник и сшить Фёдору штаны, но и провести ревизию продуктов. Хозяйственная мне попалась помощница, ничего не скажешь.

— Не против, — ответил я. — Наоборот, интересно посмотреть, как ты готовишь.

— Ну, смотри, — Грумхильда направилась к кухне. — Только не обессудь. Я готовлю просто, без ваших этих… как их… деликатесов. Еда должна быть сытной, понятной и вкусной. А всё остальное — баловство.

Бекон, услышав про еду, мгновенно бросил свой наблюдательный пост и первым влетел в кухню. Я вошёл следом, оставив Фёдора заканчивать уборку.

На кухне было светло и чисто. Грумхильда успела протереть столы и подмести пол ещё до моего пробуждения. Печь уже дышала теплом, орчиха растопила её, едва встав, и теперь угли тлели ровным слоем. На разделочном столе лежали продукты, которые она достала из кладовой. Я прошёлся взглядом и оценкой по плотному тёмно-красному куску кабаньего сердца, шмату сала с прослойками мяса и паре луковиц. Рядом в мисках лежали зубчики чеснока, одно яйцо, специи и горсть муки в плошке.

— Сердце кабанье, — сказала Грумхильда, заметив мой взгляд. — Ты его в рассоле держал, хорошо. Мягкое будет. Сделаем паштет и запечём в тесте. Просто, сытно и с собой можно взять, если что останется.

— В тесте? — переспросил я.

— Ну да, — орчиха взяла сердце, осмотрела, обнюхала. — Ты не думай, я не просто так. Я уже сто лет так готовлю. Сердце или печень прокручиваешь, смешиваешь с салом, луком, специями, заворачиваешь в тесто и в печь. Получается пирог с мясной начинкой. Только начинка не кусками, а паштетом. У нас в семье это называлось «сердечный хлеб». Еда бедняков, но вкусная, пальчики оближешь.

Я кивнул, устраиваясь на лавке. Бекон уже сидел на ней и внимательно следил за происходящим. Его хвост подрагивал от нетерпения.

Грумхильда взялась за работу. Двигалась она совсем не так, как я: не было в её движениях профессиональной плавности, которую вырабатывают годами в высоких кухнях. Она работала просто, грубовато, но удивительно уверенно. Чувствовалось, что эти руки знают своё дело. Всё получалось само собой, естественно, как дыхание.

Первым делом она взялась за сердце. Положила его на разделочную доску, срезая жилы, плёнки и жёсткие сосуды. Нож у неё был свой: я только сейчас заметил, что она носит его на поясе, в простых кожаных ножнах.

— Теперь нужна мясорубка. Куда я её поставила? — орчиха нырнула куда-то под стол и загремела посудой.

Я удивлённо вскинул брови. Искал же! Не было никакой мясорубки на кухне! Но не прошло и минуты, как на столешнице появился допотопный монстр. Ничего не понимаю! Что за чёртова женская магия?!

Не опуская брови, подтащил мясорубку к столу, закрепил струбциной на краю. Грумхильда тем временем нарезала сало мелкими кубиками, разделив его на две горки. Потом взяла луковицу, разделала её несколькими ударами ножа, покрошила крупными кусками. Чеснок раздавила плоской стороной лезвия, мелко порубила. Всё это отправилось в миску к сердцу и салу.