Лёд
Шрифт:
Арквенэн обиделась и с тех пор только глаза закатывала при виде каменного лица Ниэллина. Алассарэ же как-то раз на привале решительно отвел его в сторону и втолковывал что-то долго и с жаром. Слов я не слышала, но видела, что Ниэллин отмалчивается, глядя в землю. Только раз он, подняв голову, ответил Алассарэ так, что тот, похоже, утратил дар речи. К костру оба вернулись раскрасневшимися и сердитыми. Я даже немного обрадовалась: значит, Ниэллин еще способен на какие-то чувства, кроме холодного безразличия!
Это безразличие чем дальше, тем больше вгоняло меня в тоску. Лучше настоящая ссора, чем такое вот отчуждение!
Как только я думала так, на глаза наворачивались слезы. Я поспешно моргала, сгоняя их, и тут же сама начинала злиться — да кто он такой, чтобы мне расстраиваться из-за его неприязни?! Не буду!
Если кто-то обращался ко мне в такой момент, мне с трудом удавалось сохранить видимость спокойствия. Я старалась лишний раз не вступать в разговоры ни с кем, даже с Тиндалом. Его не обманывало мое притворство, а объясняться с ним не хотелось. Что можно объяснить, если сам себя не понимаешь? И я, как могла, избегала его вопросительных, тревожных взглядов.
Потом я догадалась, что проще не прятаться от вопросов, а объяснять свое расстройство усталостью от невзгод и тягот пути. Это казалось правдой, и друзья не доискивались других причин. Зато пришлось отбиваться от предложений облегчить мне поклажу. Сумку удалось отстоять, а лук и стрелы у меня без спросу забрал Ниэллин. Ну правильно! Кому, как не ему напоминать о моей бесполезности: он не только лекарь, но и охотник хоть куда, а я за все время похода всего-то подстрелила пару птиц…
На следующий день пришлось признать, что Ниэллин облегчил мне ношу очень кстати: переход выдался на редкость утомительный. Мы вступили в обширную заболоченную низину и бесконечно долго брели, шлепая по воде и проваливаясь в жидкую грязь. Невозможно было даже остановиться, чтобы передохнуть. Когда мы наконец снова выбрались на небольшую возвышенность, все так измучились, что тут же расселись на валунах и кочках.
Не снимая заплечной сумки, я опустилась на большой камень. Кто-то уселся со мною спина к спине. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать Ниэллина. Наверное, он тоже устал и не заметил, с кем рядом оказался… Вставать и уходить от него было глупо. И я осталась сидеть, опершись о его спину, а вернее, упершись своей сумкой в его.
Алассарэ пристроился тут же, но не сел, а поставил ногу на край камня между нами и принялся перешнуровывать сапог, громогласно сетуя:
— Это были лучшие мои сапоги! Я так надеялся щегольнуть ими в Серединных землях! А теперь на них без слез не взглянешь. Я забыл, какого они цвета… Вот-вот запросят каши, даром, что кашей-то я кормлю их досыта!
Мне тоже не помешало бы разуться, вылить воду из башмаков и счистить с них грязь. Но шевелиться было лень. Зачем, если в следующем болоте они опять испачкаются и промокнут?
Между тем Алассарэ долго возился с одним сапогом, потом, все так же причитая, принялся за второй. Наконец Ниэллин оборвал его жалобы.
— Оставь, Алассарэ, — тусклым голосом сказал он. — Подумаешь, сапоги прохудились. Не было бы большего горя.
— Ха! Так худые сапоги в походе и есть горе! — возразил Алассарэ, но послушно убрал ногу
и отошел от нашего камня.Мы отдыхали, пока не начали зябнуть на сыром ветру. Пора было идти дальше.
Я дернулась встать — и не смогла. Что-то держало меня за заплечную сумку. Дернулась еще — бесполезно! Она за что-то зацепилась.
Я принялась выпутываться из тугих лямок и только высвободила одну руку, как Ниэллин вскочил, вскричав с досадой:
— Алассарэ! Твои штучки!
Наши сумки оказались связаны! Вскочив, Ниэллин невольно дернул мою — та слетела с плеча, едва не вывихнув мне руку. От боли потемнело в глазах. Охнув, я повалилась на камень.
— Тинвэ!.. Тинвэ, что с тобой? Что я наделал!..
Ниэллин, сбросив поклажу, кинулся ко мне. Приподнял, заглянул в глаза…
Совсем близко я увидела его лицо, доброе и встревоженное. Живое — совсем как раньше!
Перемена была столь разительной и внезапной, что от потрясения я разрыдалась. А при мысли, что сейчас он вспомнит о своей неприязни и отвернется от меня, слезы полились еще сильнее.
— Тинвэ, да что с тобой? — повторял Ниэллин. — Больно?
Он усадил меня, осторожно ощупал плечо:
— Вроде ничего страшного… сейчас…
Под его руками боль тут же стихла. Но я никак не могла успокоиться:
— Уй… уйди… А… Алассарэ, зачем… Знаешь же… что я… ему… про… противна…
— Что?! — поразился Ниэллин, отнимая руки. — Да это ты меня на дух не переносишь!
Слезы мои мигом высохли от возмущения:
— К… кто тебе сказал?!
— Сам догадался!
— Ну-у, начало-ось… — ехидно протянула Арквенэн.
Я открыла было рот, чтобы спорить дальше… и осеклась. Ведь мало того, что опять реву, как маленькая, так еще мы с Ниэллином при всех затеваем ссору! Не хватало только, чтобы на наши пререкания любовался весь Дом!
Ниэллин, выпрямившись, гневно воззрился на Арквенэн, потом перевел взгляд на Алассарэ. Тот едва сдерживал улыбку.
— Ваши дурацкие шутки! Я ей чуть руку не сломал! А вам смешно!..
Алассарэ смутился на мгновение, но тут же ухмыльнулся:
— Кто ж знал, что ты так подскочишь… Но ведь не сломал же! А если сломал, сам и залечишь. И клянусь, если я не посмеюсь, от тоски с вами зачахну. С тенями в Мандосе и то было б веселее!
Мы с Ниэллином переглянулись. Разве мы похожи на тени? Он растерян и сердит, я наверняка красная от смущения и плача. Хотя… насчет Ниэллина Алассарэ в чем-то прав. Но мне казалось, что я держусь куда лучше!
— Стоило позлить вас немного, чтобы вы пришли в разум, — безжалостно продолжал Алассарэ; подойдя к нам, он склонился над сумками и принялся распутывать связанные ремни. — Надеюсь, теперь вы договоритесь, за что именно дуетесь друг на друга. Чтобы нам больше не ломать над этим головы. И чтобы вам впредь не страдать от пустой обиды.
— Да никто не обижался… — пробормотал Ниэллин. Вид у него был пристыженный.
Он взял обе наши сумки, но тут же бросил их и снова склонился надо мною:
— Тинвиэль, ты можешь идти?
Я встала на ноги. Плечо все еще немного ныло, но это ничего не значило: вернулся прежний Ниэллин!
Он больше не прятал от меня глаз и не спешил убирать руки, когда еще раз ощупал мне больное место. Но, может, он просто заботится обо мне как целитель?
Пошевелив плечом, я сказала:
— Мне уже не больно. Все прошло. Спасибо, Ниэллин.