Лёд
Шрифт:
Любовь и тоска по родителям пронзили меня… а следом пришел жгучий, мучительный стыд.
Придется рассказать матушке и отцу все, о чем мы с Тиндалом умолчали, прервав осанвэ. Придется оправдываться перед Владыками и с повинной явиться к тэлери… Не так страшно оказаться в Чертогах Мандоса, как во всеуслышание, глядя в глаза родичам убитых, заявить о наших деяниях в Альквалондэ!
Пускай даже Владыки простят меня. Утишит ли это мою совесть? Смогу ли я — смятенная, отягощенная горькой памятью — вернуться к прежней безмятежности? Смогу ли наслаждаться покоем Благого Края, расставшись
Нет, никогда! Я не забуду проклятие, не перестану терзаться тревогой за ушедших. Чем в разлуке томиться неизвестностью, лучше уж вместе встретить беду лицом к лицу!
В ушах у меня вновь громом раскатились слова, обещавшие нам многие скорби и гибель. Исполнятся ли они? Если Владыка Намо — провидец, почему загодя не предрек нападение Моргота, гибель Дерев, смерть короля Финвэ? А если он ошибся тогда — может, ошибается и сейчас?
Мне никак не верилось, что поход лишен смысла, а мы обречены. Владыки разгневаны, но неужели они обрушат на нас всю тяжесть своего гнева? Неужели отторгнут нас навечно?
Это казалось невозможным, как утрата материнской любви. Родители не бросают детей. Владыки не откажутся от нашего народа. Должно быть, Намо просто пугал нас, как строгий отец пугает непослушных чад…
Но… с другой стороны… разве слова Судии могут быть пустыми?
Я застыла в задумчивости, сжимая в руках охапку веток, и ничего не замечала вокруг. Кто-то вдруг коснулся моего плеча — я вздрогнула так сильно, что выронила хворост.
Обернулась — Ниэллин! Но что это с ним?
Бледный, донельзя серьезный, он смотрел на меня неотрывно и пристально, как будто хотел разглядеть что-то, неизвестное мне самой. И молчал.
— Ты меня напугал, — пробормотала я, едва ко мне вернулся голос.
Кажется, он не услышал. Глубоко вздохнув, он взял мои руки в свои — теплые и жесткие — и начал неожиданно ровным, спокойным тоном:
— Тинвиэль. Раз Лорд Арафинвэ уходит, тебе не стоит продолжать поход. Прошу, возвращайся домой вместе с ним.
— Что? Ты опять?! — вскричала я, не веря.
— Опять. Я не хочу, чтобы гнев Владык пал на тебя. Возвращайся.
— Да как… почему… кто тебя надоумил?..
Я едва могла говорить — к горлу подступили непрошенные, злые слезы. Он гонит меня! Гонит прочь!
Деланное спокойствие мигом слетело с Ниэллина. Сжав мои руки, он воскликнул:
— Тинвэ, ты же слышала, что сказал Владыка Мандос! Его пророчество не шутка! Мало тебе бед? Ты хочешь новых?!
— Это ты хочешь мне новых бед! Хочешь разлучить меня с друзьями… с Тиндалом! Или он надумал вернуться?
Ниэллин на мгновение отвел глаза:
— Нет. Но я еще раз поговорю с ним.
— Мы повернем назад, только если ты покажешь пример!
— Да не могу я уйти, пойми! Я нужен здесь. Я целитель.
— Какой из тебя целитель? Ты сам болен всякий раз, когда врачуешь кого-нибудь!
— Неправда! — вспыхнул Ниэллин. — У меня уже получается лучше!.. — он вдруг осекся и, сглотнув, продолжал тише: — Ладно. Пусть я никудышный лекарь. Тем более. Вдруг с тобой или с Тиндалом что-нибудь случится… а я не сумею помочь?
— И не надо, мы сами о себе позаботимся! Так и скажи, что тебе
надоело возиться с нами!— Тинвэ, Тинвэ, ты ошибаешься! Ты будто не слышишь! — его голос дрогнул. — Я… я правда боюсь за тебя. Открой осанвэ — ты поймешь, что я не лгу. Прошу, Тинвэ, позволь мне сказать!
Не выпуская моих рук, он опустился на колени прямо в торфяную жижу и снизу с мольбою посмотрел на меня. Но во взгляде его прорывался незнакомый огонь — и я испугалась.
Я боялась узнать истинные мысли и чувства Ниэллина. Боялась, что они необратимо изменят меня. И больше всего боялась, что не смогу тогда противиться его уговорам.
Разрыдавшись, я вырвала от него руки и кинулась прочь. Не разбирая дороги, спотыкаясь, бежала по кочковатой пустоши, пока ноги не заплелись о вереск — и рухнула ничком в сырые заросли.
Рыдания сотрясали меня, слезы лились ручьем. Горе казалось неодолимым, даром, что я не разбирала его причин. Я оплакивала все разом — Альквалондэ, осуждение Владык, вечную разлуку с домом, наши грядущие беды и утрату прежней, простой и ясной, дружбы с Ниэллином… А может, все дело в обиде? Как легко он решил за меня мою судьбу! Как легко решился на расставание!..
Я плакала долго. Слезы мало-помалу иссякли, но я все лежала, всхлипывая, не в силах встать и пойти к своим. Не в силах встретить взгляд Ниэллина.
А потом послышались легкие шаги, кто-то присел рядом и погладил меня по волосам.
— Ну и чего ты ревешь? — спросила Арквенэн.
— Ни… Ниэллин… прогоняет меня… за… заставляет вернуться домой… А я не хочу!..
Подруга хмыкнула:
— Глупая ты, Тинвэ. Нашла о чем плакать! Не хочешь — не возвращайся, никто тебя не заставит, даже Ниэллин. Смотри, какая кругом сырость. Уж не твои ли это слезы?
Приговаривая так, Арквенэн заставила меня подняться, отряхнула на мне промокшее платье и, как маленькой, платком обтерла лицо. Мне стало стыдно за свой ребячливый порыв и бурные слезы.
— Не знаю, что на меня нашло, — пробурчала я, оправдываясь.
— Вот я и говорю — глупая, — вздохнула Арквенэн. — Чего тут непонятного?
Жаль, она не потрудилась объяснить, чего именно я не понимаю, и просто отвела меня в лагерь.
Сегодня он был неуютным и тревожным. Костры горели дымно и тускло, народ тесно жался к ним. Где-то кипели споры, где-то, напротив, сидели в мрачном, подавленном молчании. Кто-то с отсутствующим видом бродил между костров, кто-то суетливо перетряхивал походную сумку… Даже дети притихли и не носились, как обычно, туда-сюда, а робко льнули к матерям.
Сулиэль и Соронвэ тоже смирно сидели у огня и под присмотром Айвенэн сушили свои сапожки и накидки. Кроме них, у костра была только Артанис; морщась от дыма, она длинной ложкой мешала похлебку в котелке. Мы спросили, где остальные — она недовольно передернула плечами:
— Не знаю. Разбрелись кто куда. Отец с Артафиндэ и Артаресто все объясняются с народом. Каждый хочет от них самих услышать, что случилось. Будто и без того не ясно! Айканаро с Ангарато мешки бросили, огонь развели и исчезли, как дым. Вместе с вашими. Можно подумать, раз Владыки нас отвергли, так можно и бездельничать!