Крокодилова свадьба
Шрифт:
Пинь-пон-пиньг-понг!
Оказывается, что жизнь рождается именно с таким звуком. И никаких фанфар, ангельских песнопений и прочего – все просто и как-то даже, что ли, безвкусно.
Потом от жизни ожидаются первые слова, или хотя бы звуки – все творцы напрягаются и готовятся либо к тоненькому голоску, либо к философским речам только что рожденной сущности, сознание которой пылает просвещением.
Но первые слова жизни оказались не столь поэтичным. Скорее даже абсолютно антипоэтичными.
Звучали они
– Ядрить переколотить, тарахтить! Что-чего-почему?
Притом все это – прокуренным басом.
Зрительный зал переставал гудеть. Гости зааплодировали – ну и что, что спецэффекты вышли из строя, засыпав осколками пару-другую человек? Зато получилось эффектно и красиво, как и обещала программка.
В углах зала и на сцене замаячили магические аномалии, полупрозрачным полотном колеблющимися в пространстве. Эти существа напоминали синеватых призраков из магии, которые мрачно глазели в пустоту и колыхались на месте. Но никто не кричал от ужаса и не разбегался в стороны.
Если полтергейст в доме – это паника для всей семьи и очередной сюжет для фильма ужасов, то внезапно возникшая магическая аномалия – как моль в шкафу.
Эти существа возникали тогда, когда в пространстве образовывался избыток нестабильности – и она, смешиваясь со стабильностью, превращалась в лишнюю магию, которая формировалась в аномалии. Такое происходило просто так – иногда, в углу любого дома могла появиться аномалия. Просто какие-то изменения на природном уровне, ничего особенного. Но чаще, конечно, магические аномалии возникали в кабинетах алхимиков и волшебников – уж там-то излишня магия постоянно скапливалась. Или, при сбоях в приборах, которые тоже работали благодаря магии. Ну, и при разного рода катастрофах, но это редкость.
Избавиться от этих магических аномалий просто – достаточно использовать эту избыточную магию. Волшебники, например, зажигали обычный магический огонек, и аномалия исчезала. А алхимики пускали магию, из которой состоит аномалия, в свои опыты разного характера…
Шляпс проткнул аномалию рукой, и по телу проползла неприятная, холодная щекотка. Люминограф ощупал сцену в том месте, где, как ему показалось, упал светопарат.
Не найдя ничего, Диафрагм тяжело вздохнул – стоящая за ним женщина аж вздрогнула.
Люминограф присел на край сцены, свесив ноги – но тут сзади что-то грохнуло. Из мрачной дыры в полу выползал самый настоящий черный чумазый черт, темнота вокруг него клубилась, поднимаясь вверх вместе со струями пара и запахом гари. Эта адская свита прыгала вокруг своего хозяина, и…
Глиццерин чихнул, и все старания драматизма сошли на нет.
– Господин люминограф? – осторожно проговорил пиротехник, вытирая черную сажу с лица.
Шляпс нехотя повернулся.
– А, снова вы. Нет, ничего я вам больше не дам, даже не просите – у меня этого больше нет…
– Не понимаю, о чем вы, но мне очень жаль, – Глиццерин наконец-то выбрался из-под сцены и грохнул крышкой люка. – А я тут, кстати, нашел ваш светопарат…
Шляпс с грацией неуклюжей пантеры кинулся на специалиста по спецэффектам. Тот был невероятно медлительной
добычей, и люминограф уже успел выхватить свое сокровище из чужих рук, тут же принявшись осматривать его.Глиццерин Пшикс опешил, но, придя себя, стал ждать благодарности.
Ее не последовало.
Но Пшикс был очень терпеливым.
– Если вы ждете благодарности, – кинул Шляпс, убирая прибор в кожаную сумку. – То не дождетесь. У меня сердце в пятки ушло, а это просто вы в суматохе стащили его со сцены…
– Вообще-то, он на меня свалился.
Господин Диафрагм поразмыслил.
– Ладно, тогда я говорю спасибо великой случайности за то, что она случилась. Ну и вам за то, что вы приняли на себе удар от светопарата, не более.
– И даже не дадите сделать люминок? Ну хотя бы одну…
– Я подумаю, – наигранная задумчивость пантомимой натянулась на лицо люминографа. – Нет, даже не думайте.
– А, господин люминограф! – пространство разразилось голосом, который словно бы пропустили через цепь громкоговорителей. – Я-то уж думал, что вы ушли!
К сцене подошел – хотя, вернее сказать, подкатился – кругленький режиссер, тело которого скорее напоминало перевернутый корнеплод, чем классический набор «руки-ноги-грудь-голова».
– Простите за… технические неудобства, – режиссер покосился на Глиццерина. – А вам, господин Пшикс, должно быть стыдно!
– Вообще-то, вы сами сказали встречать господина Диафрагма, а не проверять приборы…
– Давайте не будем переводить темы? С вами я поговорю отдельно, – режиссер нахмурился, а потом вновь повернулся к Шляпсу. Как по щелчку, выражение лица сменилось на то, которое обычно глядит с рекламы зубной пасты. – Я очень, очень рад, что вы посетили нашу премьеру! Запечатлеть этот спектакль на люминки – большая честь…
– Можете забыть об этой чести, люминок нет, – вздохнул Диафрагм.
Режиссера словно бы поставили на паузу.
– Как так – нет? Но вы же здесь
– Я-то здесь, а вот люминок нет. Точнее, они, конечно, есть, держите… – Шляпс вытащил из нагрудного кармана стеклянные карточки и протянул собеседнику.
Тот расплылся в масляной улыбке и бросился рассматривать люминки в свете магически ламп. С каждой минутой его улыбка обвисала все больше и больше, пока края ее не достали пола.
– А что это… такое? Я вижу только… дым и пятна…
– Ну вот поэтому я и говорю, что люминок нет. Просто кому-то надо было подумать, перед тем как звать люминографа снимать в помещении с выключенным светом. Потому что это так не работает – для люминок нужно очень хорошее освещение. Зато дым и пиротехнику видно прекрасно…
Глаза режиссера налились слезами, которые без помощи святых превратились в кровь. Красными глазищами несчастный воззрел на Глиццерина.
– Господин Пшикс, мы с вами обязательно поговорим позже…
– Но я-то тут при чем, господин Увертюр!
– Пшикс, не вынуждайте меня…
– По-моему, парень тут всех спас, – внезапно сказал Шляпс. – И вообще, не скидывайте вину на него. По-моему, это не он посылал мне просьбу снять премьеру, да? Так что признайте уже свою вину и заплатите.