Крепь
Шрифт:
– Ждешь, когда покличут? – лукаво спросил он.
– Велели ждать.
– Ну, пошли. Пошли, говорю, – уверенно сказал гайдук. Василь, как и был с узелком, который брал с собой на сгон, вяло поплелся за панским слугой, который повел его не к парадному входу, а вокруг усадьбы. Василь даже обрадовался этому – отвечать пану не в залах с блестящими полами, а где-нибудь в сенях ему казалось проще. Но как только они вошли с тыльной стороны во флигель, на Василя набросились сзади, заломили ему за спину руки и стали толкать в сторону дверцы, что вела в подвал. Василь даже не успел попытаться защитить себя, его узелок отлетел в сторону, звякнул на каменном полу двугривенный… Кричать в панском доме Василю казалось невозможным, он все же процедил сквозь зубы: «Пустите, псы!», но его руки держали крепко, и он, спотыкаясь, уже
Ему не сказали ни слова, лишь ахнул, уверенно попадая в свою скобу, тяжелый засов на захлопнутой за ним двери. Бить кулаками в дверь и кричать, чтобы его выпустили, Василь не стал, понимая, что это бесполезно – в недобрый час подошел к нему тот бородатый художник. «И никому ни звука, что он тут!» – разобрал он слова за дверью.
Смириться с тем, что он так глупо упустил подозрительного художника, Тарлецкий не мог. Чем черт не шутит, вдруг это и в самом деле серьезный шпион? Впрочем, этот колобок не должен был укатиться далеко. Выхватив из внутреннего кармана фрака миниатюрный пистолет, почти умещавшийся в ладони (снабдили перед Варшавской миссией), Тарлецкий бросился в вестибюль. Там никого не было. Кровь медленно стучала в висках у Тарлецкого, словно барабан, отбивающий новобранцам на плацу «тихий шаг» – 75 ударов в минуту. Он подскочил к окну и не увидел Зыбицкого в саду. Полагаясь лишь на интуицию, из возможных направлений продолжения поисков он выбрал западный флигель. Тарлецкий прошел коротким коридором, соединяющим главное здание с флигелем, дергая по пути массивные дверные ручки и никого не встретив. Оказавшись во флигеле, в небольшом коридоре, из которого двери вели в обе стороны, Дмитрий остановился и прислушался. Ему показалось, что справа кто-то тихо разговаривает. «Вы должны!» – услышал он более громкий возглас по-французски и распахнул дверь.
Барабанщик в голове у Дмитрия застучал «ускоренный шаг» – 120 ударов и вдруг разом смолк, сложив свои палочки. Тарлецкий тоже поспешно спрятал пистолет – он увидел своего художника, целого и невредимого. Тот стоял у стеллажа, заполненного монолитом книг в тисненых золотом переплетах, и смотрел вверх, на высокого человека, который к тому же поднялся на стремянку, чтобы поставить на полку некий фолиант. Человек на стремянке был поджарым, длинноруким, с худым желтым лицом. Пронзительные черные глаза, как и щеки, глубоко ввалились, и их трудно было разглядеть под густыми черными бровями, прямые волосы, облегавшие неровный череп, поблескивали, как бобровая шкурка. На нем были узкие коричневые панталоны, шелковые чулки, стягивающие сильные икры, тонкая белая рубашка, просторная, с очень широкими рукавами; на длинной, с сильно выпирающим кадыком шее был небрежно повязан черный галстук. Тарлецкий быстро перевел взгляд с незнакомца на господина Зыбицкого и, резко наклонив голову набок, сказал со злой ехидцей:
– Мы же договорились с вами быть неразлучными, господин Зыбицкий, а мне приходится искать вас, волноваться. Я прошу вас больше не покидать меня так неожиданно. А вы, очевидно, господин Венье? – спросил Дмитрий у спустившегося со стремянки человека, перейдя одновременно с французской речью на отлично получавшийся у него начальственный тон.
– К вашим услугам, – спокойно ответил француз.
– Майор Тарлецкий.
– Очень рад, что к ужину у нас собирается интересная компания. Раз меня вы уже знаете, скажу только, что я гувернер, служу у господина Саковича, и хоть дети его уже подросли, он не торопится меня рассчитать, я же по мере сил ему помогаю.
– Понятно. И вы ведь француз.
– Самый настоящий. Родился в Париже.
– И с господином Зыбицким, очевидно, у вас сразу завязался интересный разговор? – спросил Дмитрий, заложив руки за спину.
– Мы пока лишь познакомились, – ответил мсье Венье и, прерывая повисшую на несколько секунд неловкую паузу, добавил:
– Художники не всегда хорошие собеседники, порой они молчуны, выражают себя только карандашом и красками. Надеюсь, к господину Зыбицкому это не относится, мне бы очень хотелось сравнить с ним свои впечатления о здешнем крае…
В это время компанию мужчин нашел лакей и доложил, что пан Константин ждет гостей к ужину.
Тарлецкий совершенно по-дружески взял господина Зыбицкого под руку и вслед за французом, показывающим
им дорогу в столовую, они вышли из библиотеки. Пантелей потушил в библиотеке свечи и закрыл за ними дверь.Прежде чем сесть за стол, пан Константин представил гостям своих детей, Алеся и Ольгу – последняя была уже в нарядном белом платье, причем, совсем не провинциальном. Раскланявшись с бледным молодым человеком, Тарлецкий обратил внимание, что глаза у него вовсе не бесцветные, как показалось в начале, а голубые, как у Ольги, только немного светлее.
– Ольгу Константиновну я уже знаю. Только что мне уже представился счастливый случай познакомиться с вашей дочерью, – бодро сказал Тарлецкий пану Константину и многозначительно посмотрел на Ольгу. «Как быстро она переоделась, – подумал он, – значит, вертеться у зеркала она не привыкла, и это не маски на ее лице». Сакович ничего не ответил Тарлецкому, и тот вновь обратился к нему:
– А почему мы не видим вашей супруги? Господин Зыбицкий, кажется, намеревался написать ее портрет.
– Моя жена сейчас в Полоцком повете, в имении своего отца. Старик, кажется, при смерти, – ответил пан Константин. – Прошу за стол, господа.
Стол, основательный и крепкий, словно упершийся ногами в землю бык, был без меры уставлен закусками и винами, две девушки с кухни уже несли к столу горячие блюда.
Тарлецкому хватило такта не настаивать на том, чтобы присутствующие за столом обязательно выпили за Государя императора, и первый тост подняли просто за здоровье гостей. Рядом с Дмитрием за столом сидел Алесь, который старательно предлагал гостю отведать то медвежий окорок, то язык с овощами, то разваливающуюся на тарелке печеную рыбу. Тарлецкий, мысленно усмехнувшись, подумал, что, если не считать угощавшегося где-то на кухне Игната, он ведь находится в доме врагов совершенно один. Пан Сакович легко мог бы отправить его на тот свет, подмешав в еду или питье яд. Но, подумав так, Дмитрий тут же отправил в рот очередной кусок. Он был голоден и не стеснялся. А опасность всегда лишь усиливала его аппетит.
Не скупясь на комплименты, Тарлецкий нахваливал кушанья, которые ему действительно очень нравились за какую-то особую смачность при кажущейся простоте. В вычурных застольях у здешних шляхтичей Тарлецкий привык опасаться нелепых фаршировок, когда индюк мог быть начинен без меры переперченной зайчатиной, заяц – рыбьей икрой, а рыба – сладкой патокой. Похвалы гостя пан Константин выслушивал молча. Тарлецкому уже хотелось говорить больше, чем есть, и он решил расшевелить собеседников, перейдя к темам поострее:
– Вам, а сегодня, стало быть, и мне, – шутливо заговорил он, – весьма повезло, что ваше имение расположено в стороне от мест дислокации наших армейских корпусов. Иначе бы вряд ли бы у вас сохранились столь замечательные припасы. Российские офицеры все поголовно имеют очень выгодную привычку столоваться за счет хлебосольных хозяев. А сохраненными при этом деньгами, выделяемыми на провиант, пополнять полковые и артельные суммы.
– Я не думаю, что настоящий шляхтич станет сокрушаться, если ему пришлось ощипать несколько гусей, достать из погреба окорок или даже пустить под нож теленка… Я думаю, тяжелее другое… – все-таки вступил в разговор пан Константин.
– … То, что приходится кормить, чего уж там, неприятельскую армию? – закончил за него мысль Тарлецкий. Сакович промолчал.
– Так вот я вам скажу, что шляхтичи с той стороны границы, которые кормят самую что ни есть дружественную армию, уже просто воют от эдакой «радости». Можете мне поверить, знаю не понаслышке. А то, что позволяют себе с казенными деньгами, как я говорил, наши «домовитые» офицеры – лишь невинная шалость по сравнению с тем, что позволяют себе господа, отхватившие должности в новом правительстве нового варшавского княжества. Вся эта патриотическая волна, она служит им только для того, чтобы прикрыть обычное казнокрадство. Представлю один пример – возжигаемый патриотизмом генерал-почтдиректор Зайончек имел бесстыдство представить Сейму сто пятьдесят рейсхталеров годового остатка от всех почтовых доходов. Ему заметили, что при прусском правлении почта ежегодно приносила дохода более семисот тысяч рейсхталеров, на что «патриот» с возмущением отпарировал, что, дескать, поступки каких-то там пруссаков для него не пример. И что ж: генерал-почт-директор остается при должности и по отзывам – очень богатый человек.