Калейдоскоп
Шрифт:
Ночью они спали рядышком, однако не занимались любовью. Потом Джон подвез Сашу до дому — по пути в аэропорт.
— Увидимся, когда вернусь.
Он поцеловал ее в губы, и она улыбнулась — свежая и невинная.
— Счастливого пути. Буду по тебе скучать.
Джон не привык к таким нежностям. Обычно даже прощаясь с ним, Саша не переставала жаловаться на боли в ногах — к перемене погоды. Ему стало жаль ее. Беда в том, что Саша не понимает степени своего эгоизма. Считает, что так и надо.
Он помахал ей из такси и пообещал позвонить из Парижа. А через несколько минут полностью переключился на свое расследование. Что-то его ждет в Париже?
По просьбе Артура он летел первым классом и прибыл в Париж в полночь по местному времени. Прошел таможенный досмотр, снял номер в отеле «Бристоль» и в два часа лег спать, но сон не шел вплоть до пяти утра. Проснувшись, Джон с ужасом увидел, что уже одиннадцать. Он молнией слетел с кровати, заказал по телефону кофе с рогаликами и, прежде чем принять душ, набрал нужный номер.
Он попросил к телефону графиню де Борн, но мужской голос ответил по-французски, и Джон растерялся. Он понял вопрос и назвал свое имя, однако не мог сообразить, как сказать «Она меня не знает». По-видимому, на другом конце провода шли нелегкие переговоры, но в конце концов приятный женский голос произнес по-французски с сильным американским акцентом:
— Месье Шапо?
— Прошу прощения, — Джон перешел на родной язык. — Я — Джон Чепмен из Нью-Йорка.
— О Боже! Андре никогда не научится правильно выговаривать американские фамилии. Я вас знаю?
Ему понравилась прямота этой женщины и почему-то показалось, что у нее должно быть развитое чувство юмора.
— Нет, мадам. Я здесь по одному очень важному делу.
Но, конечно, он не собирался обсуждать это по телефону.
Она встревожилась.
— Всеми моими делами занимаются в Нью-Йорке, — она назвала фирму. — Естественно, это не касается дел графа де Борн. Это связано с инвестициями?
— Нет. — Джон не хотел пугать ее, но надо же хоть что-нибудь сказать. — Видите ли, это частный вопрос. Я представляю интересы партнера вашего покойного мужа.
— Пьера? У него никогда не было партнеров.
— Простите. Я имел в виду мистера Горхэма.
— Ах, бедного Джорджа! Но это было так давно! Он умер в пятьдесят восьмом — тридцать лет назад, мистер… э… Чепмен…
— Я знаю. Мой вопрос имеет давнюю историю.
— Что-нибудь случилось?
— Нет. Просто мы надеялись, что вы поможете нам кое-кого разыскать. Были бы очень признательны. Но это не телефонный разговор. Вы не могли бы уделить мне несколько минут?
— Ну хорошо, — неуверенно произнесла его собеседница. Жалко, что ей не с кем посоветоваться. Вдруг это какой-нибудь шарлатан, уголовный тип? Хотя не похоже. — Может быть, завтра, мистер Чепмен. Как называется ваша нью-йоркская фирма?
Хочет проверить. Джон улыбнулся.
— Агентство Джона Чепмена на Пятьдесят седьмой улице. Какое время вас устроит?
— В одиннадцать.
— Большое спасибо.
Маргарет очень хотелось уклониться от встречи. Она почему-то начала нервничать. Однако связавшись со своими адвокатами в Нью-Йорке, убедилась, что Джон Чепмен возглавляет солидное, весьма уважаемое агентство. Правда, они не представляют, зачем ему понадобилось навещать Маргарет де Борн в Париже.
Джон явился минута в минуту. Старый лакей сдержанно поклонился и проводил его наверх, в кабинет графини.
Комната была обставлена прекрасной мебелью в стиле Людовика XVI. Его поразил также миниатюрный русский канделябр, отсветы от которого маленькими
радугами плясали по стенам. Джон никогда не видел подобной красоты. Засмотревшись, он не заметил, как вошла графиня.— Мистер Чепмен?
Перед Джоном стояла высокая, элегантная женщина, с твердым рукопожатием и таким же твердым голосом. Глаза смотрели дружелюбно. На Маргарет был желтый костюм от фирмы «Шанель», классические лодочки и желтые бриллиантовые сережки — подарок покойного мужа. Она с улыбкой показала на кресло огромных габаритов. Все остальные были для него маловаты. Женщина засмеялась.
— Вся эта роскошь не рассчитана на таких, как мы с вами. Я почти не пользуюсь этой комнатой. Здесь только моя шестилетняя внучка чувствует себя вольготно. Прошу извинить.
— Не извиняйтесь, графиня. Все прекрасно.
Джон подумал, что этой женщине не очень-то идет титул графини, но решил соблюдать этикет. Ему было исключительно важно иметь ее своей союзницей.
— Боюсь, что меня привело к вам весьма щекотливое дело. Я по поручению Артура Паттерсона. — Он подождал, но это имя явно не пробудило в Маргарет де Борн никаких воспоминаний. — Много лет назад он был деловым партнером вашего мужа, мистера Горхэма, и это он способствовал удочерению вами Александры Уолкер.
Маргарет страшно побледнела, но не проронила ни слова — только ждала продолжения. Теперь она вспомнила, кто такой Артур Паттерсон.
— Он смертельно болен и по каким-то своим причинам — сугубо личного характера — хочет разыскать всех трех дочерей Уолкеров. Он был близким другом их родителей и считает своим долгом убедиться, что они живы, здоровы и хорошо устроены. Убедиться, прежде чем…
Он замялся, подыскивая нужное слово. Графиня его перебила:
— А вам не кажется, мистер Чепмен, что он немного опоздал? Они уже далеко не дети.
— Согласен. Он оттягивал до последнего. Но для него крайне важно умереть со спокойной совестью.
— За чей счет?
— То есть?
Женщина пришла в сильное волнение, даже встала и начала мерить шагами комнату, то и дело попадая под обстрел разноцветных бликов.
— За чей счет он хочет успокоить свою совесть? Уж, конечно, этим трем молодым женщинам нет дела до Артура Паттерсона, если даже когда-то они и были с ним знакомы. Они наверняка его не помнят, так как в то время были совсем крошками.
Чепмен заглянул ей в глаза, и у него упало сердце. Она готова на все, лишь бы не подпустить его к своей дочери.
— Кому, черт побери, это нужно? Они взрослые. Они его не знают. Не знают друг друга.
Джон Чепмен вздохнул.
— Это-то отчасти и послужило поводом к моему приезду, — сказал он тихим голосом, как бы давая понять, что она может ему довериться. — Мистер Паттерсон мечтает свести сестер вместе.
— О Господи! — Маргарет села в одно из малоудобных маленьких кресел. И вдруг выпалила: — Я не позволю! С какой стати ломать им жизнь? Моей дочери тридцать пять лет. Бог знает сколько остальным. Зачем им совершенно незнакомые сестры? Это поставит их в неудобное положение, а может, и того хуже. Они могут воспринять это болезненно. Вы знаете обстоятельства смерти их родителей? — Джон кивнул, и она продолжила: — Я тоже. Но моя дочь ничего не помнит. И я не вижу необходимости ставить ее в известность. Мы с Джорджем любили ее как свою плоть и кровь; мой второй муж видел в ней родную дочь. Она пользовалась всеми преимуществами жизни в такой семье, как наша. Теперь она счастлива с мужем и собственными детьми. Зачем ей такое потрясение?