Идеальный город
Шрифт:
А музей? На месте! И все еще виднеются, несмотря на старания муниципалитета, литеры «N», увенчанные короной [15] .
А здание Генерального совета? Да вот оно, со своей монументальной дверью, через которую мы с коллегами привыкли проходить каждую вторую и четвертую пятницу месяца [16] .
А здание префектуры? Здесь, и ветры долины Соммы треплют вывешенное на нем трехцветное знамя, словно оно находится под огнем бравого триста двадцать четвертого полка!
15
Речь идет о вензеле Наполеона Бонапарта.
16
В здании Генерального совета проходили заседания Амьенской академии. Ныне в нем располагается префектура.
Я их узнал, эти здания. Но сколько домов изменило свой вид! Улица Рабюйсон стала похожей на бульвар Османа [17] . Я остановился в нерешительности, не зная что и думать… Но, когда попал на площадь Перигор, сомнений больше не осталось.
В самом деле, здесь случилось настоящее наводнение. Вода заливала мостовую, и казалось, что из-под
«Да это же водопровод! — мысленно вскрикнул я. — Большой водопровод, который годами строили здесь с математической точностью. Да, я нахожусь в Амьене, и притом в самом сердце старинной! Самаробривы» [18] .
17
Начиная с 1850-х годов барон Жорж Эжен Осман проводил по поручению императора Луи-Наполеона «расчистку» парижского центра от старых зданий, застраивая освободившиеся пространства многоэтажными домами в духе времени. Кроме того, при этой масштабной реконструкции были устроены обширные площади и проложены новые широкие магистрали, в том числе бульвар, названный в честь автора перестройки городского центра.
18
Саморабрива — галльский город, предшественник современного Амьена; название переводится как «Мост на Самаре» (Самара — галльское название Соммы).
Но в таком случае что же произошло здесь со вчерашнего дня? У кого бы спросить? Я же никого не знаю! Прямо как иностранец. И тем не менее невозможно, чтобы на улице Труа-Кайю я не нашел никого, с кем можно было бы поговорить.
Я поднялся по ней к вокзалу. И что же увидел?
Налево, отступив от окружающих домов, возвышалось великолепное здание театра [19] с широким фасадом, выполненным в том полихромном архитектурном стиле, который так неосторожно ввел в моду Шарль Гарнье [20] . Из уютного перистиля [21] прямо в зал поднимались лестницы. Не было ни барьеров, ни узких переходов, которые еще вчера служили для сдерживания, увы, малочисленной публики. Что же до прежнего зала, то он исчез, и остатки его, верно, продавались на рынке у «крутого склона» как обломки каменного века.
19
Театр в Амьене был построен в 1780 г. После войны с Пруссией горожане захотели его модернизировать, но денег хватило только на реставрацию старого здания. Отделка театральных интерьеров была выполнена в 1874 г. Городские власти получили несколько проектов перестройки фасада, но ни один из них не был принят. Жюль Верн описывает внешний вид театра, как если бы был реализован один из проектов. После Второй мировой войны сильно пострадавшее здание передали в собственность одному из банков.
20
Гарнье Шарль (1825–1898) — один из крупнейших французских архитекторов 2-й половины XIX в.; член Института Франции. В молодости несколько лет работал в Греции. Именно там, на раскопках античного храма в Эгине, он воспринял полихромный стиль, который впоследствии успешно применял не только во Франции, но и за ее рубежами. Был автором проекта парижской Гранд-опера (часто ее называют Дворцом Гарнье), оперы и казино в Монако и т. д.
21
Перистиль — прямоугольный двор, окруженный крытой колоннадой, составная часть многих античных домов.
Когда я повернулся к театру спиной, мое внимание привлек ослепительный магазин на углу улицы Корп-Нюд-Сан-Тет. Витрины из резного дерева и венецианского стекла поражали изобилием роскошных товаров: дорогие безделушки, медь, эмали, ковры, фаянс — все это было в прекрасном состоянии, хотя и выставлено как предметы старины. Магазин казался настоящим музеем, содержавшимся с фламандской опрятностью. В витринах я не заметил ни одной паутинки, на паркете — ни единой пылинки. На фасаде виднелась черная мраморная плита, на которой было высечено имя известнейшего амьенского перекупщика, впрочем, совершенно не соответствующее товарам, что здесь предлагались, так как этот торговец всегда занимался продажей битой посуды! [22]
22
Речь идет о господине Потансье.
Я почувствовал первые симптомы помешательства и, будучи не в силах глядеть на все это, бегом пустился прочь. По дороге мне попалась площадь Сен-Дени. Ее украшали шумящие фонтаны, а вековые деревья отбрасывали тень на позеленевшего от времени бронзового Дюканжа [23] .
Как сумасшедший я понесся вверх по улице Порт-Пари.
На площади Монплезир мне бросился в глаза огромный памятник. По углам его виднелись статуи Робера де Люзарша [24] , Блассе [25] , Деламбра [26] и генерала Фуа [27] . С лицевой стороны пьедестал украшали бюсты и бронзовые медальоны. А над всем сооружением возвышалась скульптура сидящей женщины с подписью: «Великим пикардийцам».
23
Дюканж Шарль дю Френ (1610–1688) — известный французский историк и лингвист; уроженец Амьена. Его бронзовую статую установили в 1849 г.
24
Люзарш Робер де (ок. 1180–1223 или 1240) — один из ведущих французских архитекторов своего времени. С 1220 г. участвовал в строительстве собора Богоматери в Амьене.
25
Блассе Никола (1600–1659) — амьенский скульптор, работавший над интерьерами собора Богоматери в Амьене.
26
Деламбр Жан-Батист Жозеф (1749–1822) — французский астроном и геодезист, уроженец Амьена; участник многолетних работ по измерению длины земного меридиана, проводившихся между французскими городами Дюнкерк и Родез и закончившихся в 1799 г.; автор монументальной «Истории астрономии».
27
Фуа Максимилиан Себастьян (1775–1825) —
французский генерал и политический деятель времен Империи и Реставрации. Придерживался республиканских, а впоследствии либеральных взглядов.Как? Творение нашего коллеги господина Форсевиля [28] наконец-то с согласия муниципалитета обрело цоколь? В это невозможно было поверить.
Добравшись до бульвара Сен-Мишель, я посмотрел на вокзальные часы. Они отставали всего на сорок пять минут. Вот это прогресс! Словно лавина ворвался я на улицу Нуайон.
Здесь возвышались два здания, которых я не узнал, да и не мог узнать. По одну сторону улицы я заметил особняк Промышленного общества — не слишком новое здание, из трубы которого поднимался столб пара, наверняка приводившего в движение ткацкие станки Эдуара Гана [29] . Наконец-то мечта нашего ученого коллеги реализовалась. На другой стороне находился почтамт — великолепная постройка, представляющая удивительный контраст с сырой лавчонкой, откуда накануне после двадцатиминутного ожидания мне все-таки удалось выудить письмо через одну из этих узких форточек, столь благоприятствующих развитию ревматических болей в шее.
28
Форсевиль Дювет Жедеон Альфонс Казимир (1799–1886) — французский скульптор. Долгое время жил и работал в Амьене. В 1874 г. выполнил памятник выдающимся пикардийцам. Однако между автором и муниципальными властями разгорелся спор из-за места установки монумента. Макет памятника много раз переносили с одного места на другое, что вызывало многочисленные насмешки горожан. Только в 1879 г. памятник установили по соседству с улицей Дютуа. Но и это место оказалось неокончательным: в 1961 г. монумент передвинули на площадь маршала Жоффра, где с самого начала и предполагал установить свое творение Форсевиль.
29
Ган Эдуар — амьенский инженер-текстильщик; интересовался также математическими расчетами геометрии узоров на тканях; член Амьенской академии. В 1861 г. основал Промышленное общество города Амьена. Его именем в Амьене названы улица и технический лицей.
Это был последний удар, нанесенный моей бедной голове. Я искал спасения на улице Сен-Дени. Дворец правосудия — странное дело! — закончили строить, но здание апелляционного суда по-прежнему стояло в лесах. Я добрался до площади Сен-Мишель. Пьер Пустынник [30] все еще высился там, призывая к очередному крестовому походу. Я окинул беглым взглядом кафедральный собор. Звонницу правого крыла подновили, и теперь высоченный шпиль с крестом, некогда накренившийся под порывами западного ветра, выпрямился и напоминал громоотвод. Я устремился на площадь, куда выходила паперть. Теперь это уже не был узкий тупик с безобразными лачугами. Она раздалась в ширину. Красивые дома, что окружали ее, теперь позволяли максимально выгодно представить этот шедевр готического искусства XIII века.
30
Пьер Пустынник, он же Петр Амьенский, он же Кукупетрос (ок. 1050–1115) — талантливый христианский проповедник, уроженец Амьена. Совершив паломничество в Палестину, стал призывать христиан-католиков освободить Святую землю от «неверных». В 1-м Крестовом походе сначала руководил крестьянским ополчением, впоследствии присоединился к армии рыцарей-крестоносцев. После взятия Иерусалима вернулся в родную Пикардию и в 1099 г. основал в Гюи августинский монастырь, настоятелем которого был до самой смерти.
Я ущипнул себя до крови. Крик боли сорвался с моих губ, и это доказывало, что я не сплю. Я отыскал бумажник, проверил свое имя на визитных карточках. Это действительно было мое имя! Стало быть, я — это я, а не какой-нибудь господин, прибывший в самое сердце пикардийской столицы прямо из Гонолулу.
«Полноте! — сказал я себе. — Не надо терять голову. Либо Амьен со вчерашнего дня радикально переменился, что невозможно, либо я оказался совсем не в Амьене. Ну же! А водопровод на площади Перигор? Впрочем, Сомма ведь в двух шагах, пойду-ка… Сомма! Вот если бы мне вдруг сказали, что она впадает в Средиземное или Черное море [31] , тогда я не имел бы права удивляться!»
31
Сомма впадает в пролив Ла-Манш.
Ровно в этот момент я почувствовал, как чья-то рука опустилась мне на плечо. В первую минуту мне показалось, что меня остановил полицейский. Но нет — прикосновение было вполне дружеским.
Я обернулся.
— Добрый день, дражайший пациент! — послышался ласковый голос одетого во все белое полного человека с круглым, улыбающимся лицом.
Могу поклясться, что я его никогда прежде не видел.
— Определенно. Но с кем, простите, имею честь?.. — спросил я, надеясь закончить разговор.
— Как, вы не узнаете своего доктора?
— Моего доктора зовут Леноэль [32] , — ответил я, — и…
— Леноэль! — удивился человек в белом. — Ах, дорогой мой, да в своем ли вы уме?
— Пока еще да, а вот вы, похоже, уже свихнулись, — ответил я. — Так что выбирайте! — Мне казалось, я поступил вежливо, предоставляя ему выбор.
Собеседник внимательно посмотрел на меня, хмыкнул, и лицо его потемнело.
— Не нахожу, что вы очень рады нашей встрече. Ну да ладно. Довольно об этом! Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы ваше самочувствие оставалось хорошим. Прошли времена доктора Леноэля и его ученых собратьев, всеми почитавшихся Александра, Рише, Пёлеве, Фокона… С тех пор мы ушли далеко вперед!
32
Леноэль был не только врачом, но и муниципальным советником. В течение нескольких лет руководил метеорологической комиссией департамента Соммы. В 1886 г., когда Жюля Верна ранил собственный племянник, был в числе врачей, лечивших писателя. В число последних входил также упоминаемый ниже доктор Пёлеве. Обоим медикам Верн в том же году посвятил по стихотворению.
— А! — вырвалось у меня. — Вы ушли вперед! Значит, теперь все ваши больные выздоравливают?
— Больные! Да разве у нас есть больные, с тех пор как во Франции приняты китайские обычаи? Ведь мы теперь — все равно что в Китае.
— В Китае! Это меня не удивляет.
— Наши пациенты платят нам гонорары только в том случае, если они хорошо себя чувствуют. Как только заболевают, касса закрывается. Так что мы заинтересованы в том, чтобы они никогда не болели. А значит, никаких эпидемий больше нет или почти нет. Повсюду видишь людей с отличным здоровьем, и мы ухаживаем за ними столь же тщательно, как фермер за своим наделом. Болезни! Да ведь при новой системе они разорили бы всех докторов, а между тем наша профессия, наоборот, процветает.