Хищное утро
Шрифт:
Я вздрогнула и отвернулась. Группы вооружённых людей прочёсывали ряды и вскрывали двери: их набралось пять или шесть штук, и они уходили наверх, а потом по каналам дальше в город. Рыжие стрелы лис — их было никак не меньше десяти — исследовали зал. Горгульи светили красными глазами из углов и проходов: Става велела останавливать всякого, кто не имеет полицейского жетона.
— Что вы знаете о смерти Тибора Зене? — мрачно спросил кто-то полицейских у Жёлудя.
— А что, старик помер?
Перепуганный служащий был настроен сотрудничать и охотно показал нам стол Тибора Зене, — почтенный Старший был, оказывается, продавцом,
В раскладке книг было пустое место: одну из них кто-то, похоже, недавно купил.
— Высококлассный товар, — жалобно пискнул парень с рецепции, но под суровым взглядом Ставы мгновенно заткнулся.
Ни Асджер Скованд, ни Матеуш Вржезе на Свободном Торге ничего не продавали: они приходили как покупатели, и служащий только виновато пожал плечам в ответ на вопрос об их покупках. Приходили не из города, через рецепцию, это да. Почему? Кто их знает; может быть, через университет им было удобнее.
— Ясно, — тяжело уронила Става.
Она была, похоже, главной в этой группе: лисы отчитывались ей, показывая на какие-то области зала и быстро наговаривая что-то на массивный диктофон. Я отошла в сторону, не желая погружаться ни в совершенно непонятные для меня описания запахов, ни в служебные тайны.
Куплю хорошие сны, — значилось в одном из объявлений в центре зала. — Ваша цена. Почтовый ящик № 81.
Ящики стояли здесь же, в зале, вдоль одной из стен; их было двенадцать рядов по десять штук, и только в этот момент до меня начал потихоньку доходить масштаб.
Их было много, этих чернокнижников. Огиц — большой город, и публика в нём часто меняется: кто-то приезжает, кто-то уезжает; и среди них были, похоже, сотни людей, которые хотели продать или купить вещи, некоторым из которых вообще не следовало бы существовать. В алхимическом ряду несколько столов подряд занимали наркотики, а в артефакторном была целая этажерка, заставленная взрывателями.
Но ладно бы то, что люди занимались недостойными, опасными вещами. Они ведь пришли сюда не просто так, с улицы. Они проходили какое-то собеседование, приносили, вероятно, клятвы; они получали крысиные деньги, отпирающие невидимые двери. И где-то там, в городе, были люди, которые держали в руках все ниточки. Там был человек, принимавший решения и ведущий списки.
Был ли это… Крысиный Король?
Это был сюр, это был абсурд. Но вместе с тем, я признавала, это был хороший ход. Если Крысиный Король и мог подкупить колдунов хоть чем-то, это была, конечно, запретная магия. Та самая, что была недоступна и порицаема, та самая, которой вообще, говорят, не существовало — и которая манила собой много десятков лет.
Я знаю, о чём говорю: мой отец был чернокнижник. Он придумал страшные, чудовищные вещи, и мечтал сделать их даром своего нового Рода.
Может быть, я должна бы радоваться тому, что он умер.
— Спасибо,
Бишиг, — Става хлопнула меня по плечу. — Думаю, ты не понадобишься. Я велю кому-нибудь из ребят отвезти тебя домой вместе со всем зоопарком.Я кивнула, а потом всё-таки спросила:
— Почему штурм? Вы же никого толком не поймали. Всё это было долго, кто-то наверняка узнал. Не лучше ли было проследить? Тихо?
Става поморщилась, но, кажется, не разозлилась. И сказала только:
— Запахи.
Хорошо обученная лиса могла бы взять запах недельной давности — в идеальных условиях, которых никогда не бывает в жизни. Но если вокруг было много других людей, если рядом алхимические средства или если был, скажем, дождь — лиса могла поднять след от силы сутки. Следить и медлить было бы риском, и Става на него не решилась.
— Минут тридцать подожди, я кого-нибудь тебе выделю. Можешь пока, — Става криво усмехнулась, — почитать тут что-нибудь.
Я не стала ничего читать: от вида многих из запретных книг бросало в дрожь. Я прошла по рядам, поглядела, как блестят в свете ламп ступки с алмазным напылением, — совершенно обычные, в них не было ничего запретного, кроме, возможно, происхождения. Полюбовалась на россыпь ловцов снов с накопителями, которые запретили лет пятьдесят назад, когда очередной пленник прекрасной грёзы отказался просыпаться. Рядом стоял ящик с россыпью резных деревянных амулетов: «На удачу», «На богатство», «На счастье» — и прочие абстрактные пожелания, запрещённые из-за непредсказуемости воздействия.
По соседству выстроились в ряд деревянные фигурки от силы с ладонь в высоту; работа была невероятно тонкая — здесь можно было разглядеть и цветы в причёске, и навершие посоха, и морщинки-лапки вокруг глаз. Вот женщина в карнавальной маске правит лодкой, а вот улыбчивый юноша в шароварах почёсывает сидящую у него на плече птицу.
Отражения, — гласила надпись под ценой. — Неклассический набор для интуитивного гадания. Липа, ручная работа.
Рядом с табличкой сидел, смешно сложив уши, деревянный заяц.
lvi
Никогда, никогда я не позволила бы себе такого: есть правила, есть принципы, есть, в конце концов, этикет, вбитый на самую подкорку сознания. Но теперь всё во мне замерло, умерло; всякий звук стих; и в сбитом ритме, который отсчитывало беспринципно громкое сердце, весь мир виделся теперь прозрачным и пронзительно ясным.
— Где Ёши? — отрывисто спросила я у горгульи, замершей каменной скульптурой у калиток.
Расплывчатая путаница образов: светлые полотна халатов, уходящие по улице вниз, к трамвайной остановке.
— Отменить приглашение, — велела я, и ничто внутри не дрогнуло. — Снять право управления. Задержать при появлении.
Камни ритуального комплекса, на котором сидела горгулья, мигнули, будто переговариваясь, — и создание важно кивнуло, а затем прикрыло глаза, погружаясь вновь в безучастный сон.
Я шла к дому, и внутри меня всё было ровным, жёстким, пронзительным. Распахнула шкафчик на кухне, сорвав охранные печати и ляпнув кровью на обои; сняла с крючков десяток ключей, нанизала их на бечёвку. Закурила и позволила дыму течь, будто воде, и закрутиться вихрем у рупора вентиляции. Поднялась на третий этаж, перешагивая через ступеньку, рванула двери — и отперла первый из замков.