Генерал Симоняк
Шрифт:
...Поставить на лыжи бригаду - людей, пушки, пулеметы, двинуться через Финский залив по тылам врага - это и предусматривала операция Железный поток.
Лыжная фабрика, построенная в лесу, уже действовала, но воспользоваться ее продукцией не пришлось. Симоняк и не мечтал о том, чтобы в трудной обстановке, которая сложилась под Ленинградом, многотысячный ханковский гарнизон со всем своим оружием и боевой техникой, автомашинами, продовольственными запасами мог быть эвакуирован на судах. Но именно такое решение; приняла Ставка Верховного Главнокомандования.
В октябре на полуостров пришло несколько
Приход кораблей на Ханко не прошел незамеченным для врага. Но зачем они тут - привезли пополнение и боеприпасы или что-то вывозят - финны не знали. Они усилили разведку, сделали вылазку на участке комбата Афанасьева, но были отбиты.
– Опять будут прощупывать. Надо же им знать, что у нас происходит, сделал вывод Симоняк.
– Сунут нос, а мы его прищемим.
Началась, как говорили солдаты, игра в молчанку. На Ханко и островах воцарилось безмолвие. С наших позиций не раздавалось ни одного выстрела. Никто не, передвигался по траншеям. Над блиндажами даже не поднимались легкие струйки дыма.
Низко пролетел неприятельский самолет. Покружился над полуостровом и повернул обратно...
Русские ушли, - решили финны.
Вражеские солдаты сперва осторожно, с опаской двинулись к противотанковому рву, полежали, осмотрелись. Никто по ним не стрелял. Финны поднялись в полный рост и двинулись дальше. Они уже были у проволочной изгороди, лихорадочно стали резать ее...
И тут обрушилась на них ханковская артиллерия. Только перед позициями 219-го полка осталось больше пятидесяти вражеских трупов. Не меньше было и на Петровской просеке, где оборону по-прежнему держал 335-й полк.
Так прошел первый тихий день на Ханко. В дальнейшем такие дни время от времени повторялись: всё замирало на переднем крае, солдаты получали сухой паек и безвылазно сидели в укрытиях, лишь наблюдатели зорко несли свою боевую вахту. Раз обжегшись, финны теперь выжидали, не лезли. А наше командование как раз этого и хотело. Близился день, когда советские бойцы оставят передний край. Пусть и тогда финны думают, что русские пытаются их обмануть, пусть не суются, дадут ханковцам незаметно и без потерь уйти.
Так оно и вышло. Когда эвакуация закончилась и бригада уже была далеко от Ханко, неприятельские войска всё еще не решались вступить на безмолвную землю полуострова.
В ноябре эскадра балтийских кораблей снова пробилась к гангутцам. Привел ее давний друг Кабанова вице-адмирал Валентин Петрович Дрозд. Командующий базой вызвал Симоняка. Шел седьмой час, и Ханко окутывала белесая мгла. Тишина, изредка вспарываемая редкими орудийными выстрелами, висела над портом, где бросили якорь корабли.
– Валентин Петрович, - кивнув в сторону вице-адмирала, сказал Кабанов, просит не затягивать погрузку. Забирает один твой стрелковый полк. Готов он?
– Эскадру не задержим.
Еще до прихода кораблей в бригаде точно определили порядок эвакуации. Первым отправлялся 270-й полк. Его позиции на северных островах и на обращенном к ним побережье скрытно заняли подразделения полка Кожевникова. Бывшие строители стали к этому времени обстрелянными, хорошо обученными солдатами.
Симоняк со спокойной душой передвинул их на переднюю линию.Погрузка шла днем и ночью, в густом тумане и под вражеским огнем. Его подавляли ханковские артиллеристы, отвечая двумя, а то и тремя снарядами на каждый выстрел врага. Теперь они не скупились. Летчики несли охрану рейда с воздуха.
Эскадра тронулась в обратный путь. Кабанов долго смотрел ей вслед. Симоняк стоял с ним рядом. У обоих были усталые, воспаленные глаза.
– А ведь я не выполнил приказа, - негромко промолвил Кабанов, - не ушел с Дроздом.
– Там поймут, Сергей Иванович, - проговорил Симоняк.
– Командир покидает корабль последним.
Как они будут уходить отсюда, оставалось неясным. Дрозд обещал вернуться. Но удастся ли? Труден, адски труден путь по Финскому заливу: он простреливается вражеской артиллерией, фарватер кишит минами, да к тому же крепчает мороз, заковывая воду в ледяную броню. И всё же оба не сомневались пробьются, водой или сушей дойдут до своих. В эти дни Симоняк снова тщательнейшим образом продумывал операцию Железный поток. Но осуществить ее не довелось. Вице-адмирал Дрозд сдержал свое слово.
9
Последний эшелон отправлялся к Кронштадту 2 декабря. Всю ночь в порту кипела работа - грузили пушки, машины, мешки с мукой и крупой. Отряды прикрытия, сформированные из самых отважных - коммунистов и комсомольцев, последними уходили с островов и огневых точек на Петровской просеке. Они пробирались через минные поля, и саперы сразу закрывали проходы, минировали лесные дороги и тропы.
На переднем крае уже не оставалось бойцов, но оттуда через равные промежутки времени всё еще долетал гулкий треск пулеметных очередей. Это вели огонь самостреляющие пулеметы, их смастерили солдаты 219-го полка. Идею подал Кожевников. Умельцы сделали опытный образец и показали его Симоняку. Комбриг, по достоинству оценив хитрые пулеметы, приказал запустить их в серию и расставить в разных местах переднего края. Отстреляв положенное, они должны были взорваться...
Кожевников, прислушиваясь к пулеметным очередям, посмеивался в усы.
– Финны, пожалуй, не скоро смикитят, что это за стрельба, - говорил он военкому Лейтману и комбату Афанасьеву.
Они стояли на развилке дорог. К порту прошел последний обоз, прошагал взвод лейтенанта Дмитрия Зверева, прикрывавший эвакуацию.
– Пора и нам, - сказал начальник штаба Захаров, взглянув на часы.
– Жалко это врагам оставлять, - показал Кожевников на домик.
– Взорвать бы...
– Нельзя, - запротестовал комиссар.
– Комбриг всё время твердит: ничто не должно давать повода врагу даже подумать, что мы покидаем Ханко.
Комбриг оказался легким на помине. Его эмка, покрашенная в белый цвет, вынырнула из-за поворота.
Кожевников доложил генералу: полк отбыл в район порта грузиться на корабли.
– Ничего не оставили? Ни о ком не забыли?
– спросил комбриг.
– Проверьте еще раз. Садитесь с Лейтманом в эту машину, съездите, посмотрите.
Взглянув на Лейтмана, добавил:
– А ты что, комиссар, нос повесил? Или в Ленинград не желаешь?
Хмурый комиссар промолчал. За него как бы ответил Озёр, напомнив о себе легким ржаньем.