«Если», 2001 № 11
Шрифт:
— И что с того? — пожал плечами Вейл. — Они держатся особняком.
— Им было приказано держаться особняком. Поначалу они, как и любые граждане, могли перемещаться свободно. Потом кто-то из них совершил убийство — на сей раз не стандартиста. Было точно известно, что убийца — барби. Имелись свидетели. Полиция начала поиски убийцы. Угадай, чем все кончилось.
— Они наткнулись на те же проблемы, что и мы. — Вейл поморщился. — И тоже зашли в тупик.
— Да, трудно сохранять оптимизм в этой ситуации, — согласилась Бах. — Убийцу так никогда и не нашли. Барби предложили выдать властям кого-то из своих, выбрав его случайным образом и полагая, что это удовлетворит полицию. Но, разумеется, ее такой выход не устроил.
Но факт остается фактом — в барби увидели опасность для общества. Они могут убить кого угодно и тут же раствориться в своей общине, затеряться в нем песчинкой на морском берегу. И мы окажемся бессильны наказать виновного. Потому что закон не предусматривает, как поступать в таких случаях.
— И чем все закончилось?
— Дело помечено как закрытое, но не было ни ареста, ни приговора, ни обвиняемого. Заключили сделку, согласно которой стандартисты могут практиковать свою религию до тех пор, пока они не cмешиваются с остальными гражданами. И они обязаны оставаться в Энитауне. Я права? — она взглянула на барби.
— Да. Мы соблюдаем это соглашение.
— Не сомневаюсь. Большинство людей даже не подозревает, что вы здесь обитаете. Но теперь другой случай. Одна из барби убивает другую, да еще перед телекамерой… — Бах смолкла и задумалась. — Мне пришло в голову… минуточку. Погодите… — Собственные выводы ей не понравились. — Я вот о чем подумала. Убийство произошло на станции подземки. Это единственное место в Энитауне, которое сканируется муниципальной системой безопасности. А пятьдесят лет — долгий срок между убийствами, даже в таком маленьком… сколько, ты говорил, здесь живет людей, Джорге?
— Около семи тысяч. И я, кажется, знаю их всех.
Вейл провел весь день, сортируя барби. Судя по измерениям, сделанным на основе видеозаписи, рост убийцы находился у верхней границы допустимого предела.
— Так что? — обратилась Бах к барби. — Есть ли что-либо такое, что мне следует знать?
Женщина прикусила губу. Она явно не могла решиться.
— Ну же! Вы ведь сказали, что собираетесь мне помочь.
— Хорошо. За последний месяц было еще три убийства. Вы бы и о последнем ничего не узнали, не случись оно в том месте, куда допускаются посторонние. А на платформе в тот момент находились торговые агенты поставщиков. Они-то и сообщили в полицию. Мы ничего не сумели сделать…
— Но почему вы хотели скрыть преступление?
— Разве это не очевидно? Мы живем, постоянно помня о преследовании. И мы не хотим считаться угрозой для других. Мы хотим выглядеть миролюбивыми — а это действительно так — и предпочитаем решать проблемы нашей общины внутри самой общины. С помощью божественного согласия.
Бах знала, что ничего не добьется, двигаясь в этом направлении. И решила вернуть разговор к предыдущим убийствам.
— Расскажите мне все, что знаете. Кто был убит, и есть ли у вас предположения о мотиве? Или же мне следует поговорить с кем-то еще? — Тут ей пришла в голову неприятная мысль, и Бах удивилась, почему не задала этот вопрос раньше: — Вы ведь та самая личность, с кем я вчера разговаривала? Погодите, я перефразирую. Вы то самое тело… то есть это тело передо мной…
— Мы поняли вопрос, — ответила барби. — Да, вы правы. Мы… Я та самая, с кем вы говорили. — Она буквально выдавила из себя личное местоимение, внутренне негодуя. — Мы были… Я была выбрана как компонент для общения с вами, поскольку на уравнивании было решено, что это дело необходимо уладить. Это тело было… я была избрана для общения с вами в качестве наказания.
— Вы можете не произносить «я», если это трудно.
— О,
спасибо!— В наказание за что?
— За… склонность к индивидуализму. На уравнивании мы говорили слишком лично — в пользу сотрудничества с вами. Политическая необходимость. Многие желали продолжать придерживаться наших священных принципов, невзирая на любые последствия. Мы разделились, и это породило в нашем организме плохие ощущения, болезнь. Это тело высказалось и было наказано — назначением… индивидуальным… для общения с вами.
Женщина отводила глаза. Ее лицо пылало от стыда.
— Этому телу было поручено назвать вам свой серийный номер. И когда вы придете сюда снова, вам нужно будет вызвать номер 23900.
Бах записала номер.
— Хорошо. Что вы можете сказать о возможном мотиве? Считаете ли вы, что все убийства были совершены одним и тем же… компонентом?
— Мы не знаем. Мы еще менее способны выделить индивидуума из группы, чем вы. Но мы очень напуганы. Нам страшно.
— Есть ли у вас основания полагать, что жертвы были… можно ли так выразиться, известны убийце? Или же они были выбраны случайно?
Бах надеялась, что это не так. Преступников, убивающих бессистемно, поймать труднее всего; не имея мотива, тяжело связать убийцу с жертвой и выделить кого-то одного, просеивая тысячи подозреваемых. В случае с барби проблема становилась гораздо сложнее. В квадрате. Даже в кубе.
— Мы этого не знаем.
Бах вздохнула:
— Я хочу встретиться со свидетелями преступления.
Вскоре к ней привели тринадцать барби. Бах намеревалась тщательно допросить их и проверить, совпадают ли их рассказы и не изменились ли они за прошедшее время.
Она усадила барби, стала вызывать по очереди и почти немедленно наткнулась на каменную стену. У нее ушло несколько минут на то, чтобы увидеть проблему — несколько наполненных отчаянием минут, потраченных на попытку установить, кто из барби разговаривал с офицером полиции первой, кто оказался второй, и так далее.
— Погодите. Слушайте внимательно. Присутствовало ли это тело физически в момент преступления? И видели ли эти глаза, что произошло?
Бабри нахмурилась:
— Нет. Но разве это имеет значение?
— Для меня имеет, детка. Эй, двадцать три тысячи! Вызванная барби просунула голову в приоткрытую дверь.
— Мне нужны те, кто там действительно был. А не тринадцать барби, выбранных наугад.
— Но эта история известна всем.
Бах потратила еще пять минут, объясняя, в чем разница, потом прождала еще час, пока 23900 отыскивала настоящих свидетелей.
И она вновь уперлась в каменную стену. Все тринадцать дали абсолютно идентичные показания. Бах знала, что такое невозможно. Свидетели описывают увиденное по-разному. Он выставляют себя героями, выдумывают события, происходившие до или после случившегося, меняют последовательность эпизодов и толкуют их на свой лад. Но только не барби. Бах билась целый час, пытаясь вытрясти из одной барби показания. Тщетно. Она наткнулась на «договор» — барби обсудили ситуацию, создали некую версию событий, а затем объявили ее истиной. Вполне возможно, что этот рассказ в какой-то степени соответствовал действительности, но толку от него не оказалось никакого. Бах требовались противоречия, чтобы вцепиться в них, но таковых не оказалось.
И, что хуже всего, она не сомневалась: никто ей не лжет. Если бы она допросила тринадцать выхваченных наугад барби, то услышала бы те же самые ответы. И каждая из барби считала бы, что оказалась на месте убийства, потому что кто-то из общины был там и рассказал остальным. Что произошло с одной, произошло со всеми.
Выбор вариантов действий таял на глазах. Бах отпустила свидетельниц, вызвала 23900 и предложила сесть. Потом заговорила, загибая пальцы:
— Первое. У вас есть личные вещи погибшей?