Чтение онлайн

– ...Шел в колонне таких же обреченных, как и он сам, шатался от голода и слабости и шепотом повторял стихи. Чтобы не забыть. Попытайся он их записать, его бы пристрелили на месте.

– Чьи стихи?
– хрипло спросил Иван.

– Свои. "Подневольное шествие". Он записал их уже здесь, в экспрессе.

Руперт закрыл глаза.

– Я пытаюсь понять их и не могу. Я стараюсь забыть их и тоже не могу...
– Он помолчал. Произнес глухо, чуть нараспев: "Безумен, кто, упав, встает и вновь шагает..." Просто и ясно. И вдруг: "Товарищ, обругай. Вели мне встать! Я встану!"

Руперт

совсем по-человечески скрипнул зубами.

– Зачем вставать, если впереди все равно гибель? Испытание на выносливость? Кому оно нужно? А теперь, когда все уже позади, стремиться обратно в ад, мученья, ужас?

– Вам этого, действительно, не понять, Руперт.
– Иван опять перешел на вы.
– Разве мы с Миклошем похожи на самоистязателей?

– Нисколько, - Руперт мотнул головой и раскрыл глаза. Ни вы, ни Джордано.

– Как, и он?... Скажите, Руперт, это в самом деле великий Ноланец?

– А вы до сих пор не поняли?

– Как вам сказать...
– Боль утихла, и он интуитивно старался уйти подальше от разговора о Миклоше.
– Уж очень он...Спокоен, что ли. Ничему не удивляется, все принимает как должное.

– Тут вы, пожалуй, правы, - согласился Руперт.
– Он и там, на площади Цветов в Риме не удивился, когда я выдал ему дурацкое "хотите спастись?" Представляете? На костре, когда кругом пламя бушует! Но это мне еще понятно.

– Что вам понятно?

Вместо ответа Руперт слегка наклонил голову и плотно сжал зубы. "Чего это он?" - удивился Иван. Но тут в каюте зазвучал голос. Не Руперта. Голос принадлежал итальянцу:

– Подобно тому, как в этом равном по величине миру пространстве, которое платоники называют материей, существует этот мир, то и другой мир может быть в другом пространстве и в бесчисленных других пространствах, равных этому и находящихся по ту сторону его.

– Хотите сказать, он знал о вашем существовании?
– не выдержал Зарудный, Руперт кивнул.

– Он философ, не говоря уже о том, что гораздо старше вас и мудрее.

Иван достал из пачки очередную папиросу.

– Он тоже хочет вернуться?

– Да.

– Зная, что его ждет?

– Да.

Руперт встал, подошел к двери.

– Теперь вы знаете все, Иван. Подумайте. У вас есть выбор.

– Хорошо.
– Он тоже встал с кресла.
– Я подумаю. Но сколько бы я ни думал, это все равно ничего не изменит. Я должен вернуться. Понимаете? Должен.

Несколько секунд Руперт пристально смотрел ему в глаза. Чуть заметно кивнул.

– Ждите.

И медленно прикрыл за собой дверь.

Ночь он провел почти без сна. Ворочался с боку на бок, курил. Пытался читать. С недоумением обнаружил загнутые страницы: такой привычки за ним не водилось. Пробежал глазами отчеркнутые карандашом строчки. "Бык на лугу - это здоровый парень. Бык на арене - неврастеник".

"Не иначе как Руперт постарался, - решил Иван.
– Больше некому. Любопытно". Открыл следующую загнутую страницу.

Здесь был отчеркнут целый абзац. "Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе". Иван задумался, глядя поверх книги, потом хмыкнул и стал читать

дальше. "Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки".

– Та-ак...
– Иван опустил книгу.
– Уж не запугать ли ты меня хочешь, дорогой Руперт? Зря стараешься. Я знаю, на что иду. Меня дома никто не ждет. А у Мадьяра жена.

Он усмехнулся, выключил свет и, против ожидания, мгновенно уснул.

Вскочил по привычке в семь. Сделал зарядку. До краев наполнил бассейн ледяной водой и добрых полчаса плескался, вскрикивая и постанывая от пронизывающего холода. Потом докрасна растерся махровым полотенцем и, одевшись, отправился завтракать, каждой клеточкой ощущая прилив ликующей бодрости.

– Доброе утро, Иштван!
– Это было неожиданностью. Обычно Миклош появлялся к завтраку не раньше десяти.
– Как спалось?

В зале, кроме них, не было ни души. Даже люстры не горели, только бра вдоль стен. В золотистом полусумраке тонкое лицо венгра казалось отлитым из меди.

– Сегодня мы с вами ранние пташки.

Улыбка у Радноти была замечательная - ласковая и грустная, а сегодня еще и с оттенком тревоги. Или так казалось из-за освещения?

– Рад видеть вас, Миклош!
– Пожимая руку, Иван встретился с Радноти взглядом и понял, что освещение тут ни при чем: тревожные были у венгра глаза. Спросил, опускаясь в кресло: - Что-то случилось?

– С чего вы взяли?

– Вид у вас...
– Иван замялся.
– Неспокойный какой-то.

– Пустяки. Где вы вчера были после ужина?

– У себя.
– И мысленно: "Начинается". Что начинается, он еще не знал и сам.

– Весь чечер?

– Весь. А что?

– Так, ничего.
– Радноти безо всякой надобности взял салфетку, повертел, положил на скатерть.
– Я приходил к вам вчера, Иштван.

"Вот оно что... Чего это вдруг его ко мне понесло? Просто так? Не может быть. Ну-ну..."

– Вы слишком деликатны, Миклош. Наверное, не достучались.

– В этот раз я изменил своему правилу, Иштван. Решил, что между друзьями можно обойтись без условностей.

– Правильно решили.
– Иван продолжал смотреть ему в глаза и это стоило немалых усилий.

– Я просидел у вас почти три часа.

– И от нечего делать листали Хемингуэя, - осенило Зарудного. У венгра удивленно округлились глаза.

– Вы меня видели?

– Не вас, Миклош. Книгу. То, что вы в ней подчеркнули.

– Я?!

– Ну да. О быке на лугу. О мире, который ломает человека.

– Не надо меня разыгрывать, Иштван. Тут и без этого хватает загадок.

"Значит, все-таки Руперт, - подумал Иван.
– Все-таки Руперт..."

– Я плохо читаю по-русски, Иштван. Но подчеркнутые вами абзацы я осилил. И, честно говоря, это меня обеспокоило.

– Что именно, Миклош?

– Образ мыслей.

– Хемингуэя?
– Иван попытался увести разговор в сторону.

– Ваш, - вздохнул Радноти.
– Нельзя падать духом, Иштван.