Два нищих студента
Шрифт:
– Сейчас, сейчас, господин Пыжера.
Это и был знаменитый "возница бедняков" папаша Пыжера, который когда-то давно дал сам себе обет время от времени бесплатно перевозить бедных людей. Лошадки его - Грошик и Ласточка - были маленькие и очень тощие; старшие и младшие семинаристы именно на этих двух клячах отправлялись впервые на Геликон, иными словами пробовали свои силы в рифмоплетстве, сочиняя эпиграммы и оттачивая собственное остроумие по давнишней традиции именно на этих двух безответных существах.
Некоторые из таких виршей дошли даже до наших дней:
ЛошадиПапаша Пыжера приходил всякий раз в страшный гнев, заслышав подобные стихи у себя под окном, в "Тринадцати городах".
– Ах вы прохвосты, - кричал он вслед "декламаторам".
– Чтобы вам свора собак глотки перервала!
Теперь Пыжере предстояло доставить Добошей в Сегед, и он вел себя так, будто лошади его нетерпеливо грызут удила, ожидая у ворот. На самом же деле они и не думали сгорать от нетерпения, поскольку чувство сие было им вовсе не знакомо и бедняжки рады были уже тому, что они все еще живы. Тем не менее влюбленный взор папаши Пыжеры открывал в коняшках, которыми он весьма гордился, всевозможные благородные страсти, так как лошади его, по мнению Пыжеры, сделали за свою жизнь больше добра, чем иной епископ.
. Увидев Пыжеру, тетушка Добош высвободилась из объятий сироток.
– Не забывайте меня. Вспоминайте!
– проговорила она сквозь слезы и через двор побежала к повозке.
Мальчики кинулись следом.
– Матушка, матушка!
– закричал душераздирающим голосом Пишта.
– Не оставляй нас!
– Ну, ну, - успокаивал их старый Добош притворно веселым голосом.
– Подумайте, комар вас забодай, что не сегодня-завтра мы все втроем мужчинами станем (бедняга и себя причислил к юношам, хотя из него вряд ли уж когда выйдет мужчина).
А у повозки тем временем уже собрались друзья Добошей, пришедшие проститься со стариками: соседи Перецы, Майороши, тетушка Бирли с улицы Чапо и множество семинаристов, которые когда-то столовались у них. Даже былые недоброжелатели и те явились. Сама Буйдошиха, прослезившись, призналась на прощание:
– Вы, госпожа Добош, королевой были среди нас. Всех нас превзошли в поварском искусстве.
Чего бы не дала тетушка Добош за такое признание прежде? А теперь она только плакала в ответ.
– Благослови вас господь! Доброго пути!
– слышалось со всех сторон.
– Будьте счастливы, кумушка!
Папаша Пыжера тоже расчувствовался, нахлобучил на лоб шляпу и, взмахнув кнутом, подстегнул "быструю Ласточку" и "проворного рысака Грошика", после чего безропотные лошадки с грехом пополам сдвинули возок с места.
Тетушка Добош еще раз окинула взглядом народ, столпившийся вокруг, и дом, еще совсем недавно принадлежавший ей. Печально помахивала ветвями шелковица во дворе, и даже из зажмуренных глаз свиньи с красными потрохами, что красовалась на вывеске лавки, казалось, тоже катились слезы. Мимо тетушки проплыли закрытые ставнями окна, белая труба над крышей. А больше она уже не видела ничего, так как без чувств рухнула на грудь дядюшки.
В себя она пришла уже за
городом, где гуляющий на просторе ветерок дохнул ей прохладой в лицо. Тетушка в последний раз взглянула на родной город и увидела, что оба мальчика бегут за повозкой по дороге.– Остановитесь, господин Пыжера, постойте! Ой, что это я говорю, сама не знаю! Погоняйте поскорее, а не то детишки догонят нас, и тогда разорвется мое сердце. Не жалейте кнута, сударь, ради бога!
– принялась она умолять возницу.
– Кнут? Этим-то лошадям?
– обиделся Пыжера.
– Да их держать надо, чтобы они чего доброго возок не разнесли.
Тем не менее он огрел кнутом своих рысаков, те прибавили шагу, и дебреценский песок, поднявшийся облаком, вскоре скрыл студентов от Добошей, а семинаристы, все больше и больше отставая, потеряли возок из глаз.
Лаци утомился первым.
– Ну что же мы гонимся? Теперь уж все равно не догнать нам телеги! Воротимся назад.
Пишта остановился в раздумье, отдышался, сказал:
– Воротиться? А зачем? Пойдем лучше куда глаза глядят. Мне все время будто кто на ухо шепчет: найдем и мы свое счастье.
– Значит, ты думаешь, что однажды мы возвратимся в Дебрецен дворянами?
– Нет, не в Дебрецен. Сначала нам нужно будет пойти в Сегед, - вздохнул Пишта.
– Если я действительно чего-то добьюсь, то первым долгом отыщу и помогу тетушке, затем найду Кручаи и рассчитаюсь с ним. А уж потом и в Дебрецен можно будет возвращаться.
Когда он упомянул тетушку, на лице его можно было прочесть выражение сострадания и нежности, с именем Кручаи - глаза загорелись жаждой мести, а при мысли о Дебрецене лицо залила краска смущения.
Расшитая золотом портупея и сейчас лежала, аккуратно свернутая, в кармане его студенческой мантии. Он станет повсюду носить ее с собой, а возвратившись в Дебрецен, повяжет ее на пояс - пусть полюбуется на нее та, что подарила... Разумеется, к тому времени на портупее будет уже висеть сабля.
– Ну что ж, я не против, - отвечал меньшой брат.
– Пойдем поищем счастья.
И пошли они куда глаза глядят. Сначала до первой видневшейся колокольни. Долго шли они так, рядышком, молча, пока Пишта не молвил:
– Не шуточное дело мы задумали, братец. Двое нищих отправились в дорогу, без всякой помощи и все же с надеждой в сердце. Боль! Вот чем полна наша дорожная сума!
– Да и она понемногу истратится.
– Моя - нет! А вот за тебя я боюсь. Боюсь, не хватит у тебя выдержки. И все же может так случиться, что ты первым достигнешь цели. Я погибну, а ты уцелеешь. Пообещай же мне на такой случай, что ты поможешь воспитавшим нас добрым людям и отомстишь за отца.
– Обещаю!
– торжественно произнес младший брат.
– Да услышит небо твои слова!
На обрызганные росой травы как раз начали опускаться сумерки, а на небе зажглись две маленькие звездочки. И когда братцы взглянули на них, звездочки приветливо замигали им сверху, словно хотели сказать: "Слышали мы, как же не услышать!"
Около полуночи мальчики пришли в какое-то село. Только в одном окошке светилась лампадка. Усталые, измученные, постучались они в дом. Вскоре окошко отворилось, отодвинулась пестрая занавеска.
– Кто здесь?
– спросил изнутри грубый голос.