Дракула против Гитлера
Шрифт:
«Что за дьявольское искусство за этим кроется? Что за магия пробудила эти силы?»
Но герр Вольф — сторонник презумпции [46] . Необходимо провести расследование, строгое и тщательное, дабы подтвердить, истинно ли наше открытие. Уже отданы соответствующие распоряжения, и результаты этого анализа будут вскорости и оперативно ему доложены.
И все же…
Лошадь была старой, с настолько провисшей спиной, что брюхо ее почти касалось земли. Она медленно, едва-едва тащилась вперед. В старой гриве ее видны были проплешины, там,
46
Презумпция — предположение, признаваемое истинным, пока не доказано обратное. — Прим. переводчика.
Крестьянин был под стать своей лошади — старый, сгорбившийся, жизнь так сильно согнула ему плечи, что для того, чтобы увидеть, что впереди, ему приходилось вглядываться вверх из-под зарослей густых бровей. Его седые волосы были похожи на груду стальных стружек. Выступ у него между плеч лишь подчеркивал искривленную линию его стариковского позвоночника.
Лошадь неторопливо переставляла копыта одно за другим. И когда она медленно поползла по Брашову, доставляя заказ, вокруг крытой повозки стали вертеться дети, кружа вокруг извозчика и его пестрой старой клячи и издеваясь над ними обоими. Старик не прогонял их; это были дети крестьян и торговцев, которым он еженедельно привозил свою картошку, и эти его покупатели были единственной «родней», у него оставшейся, помимо верной его клячи.
Тише едешь — дальше будешь, и пусть ехал он медленно, но, тем не менее, доехал, куда нужно, а только это и было главным. Картошка не портится и не тает на солнце. Плюс минус пара часов для клубней не имели никакого значения. Кроме того, и природные циклы тоже медленны и устойчивы; это известно всем, кто возделывает землю.
Крестьянин Волара представлял собой хорошо знакомую картину для румынских часовых, стоявших на посту на окраине города. Старик усмехнулся тому, что никому из солдат не пришло в голову поинтересоваться, почему это крестьянин, торгующий картошкой, выезжает из города с повозкой, полностью груженной картофелем, а вовсе не с пустой. Если бы его остановили, то у него была заготовлена про запас ложь: это семенной картофель, и из серо-коричневой его кучи выглядывали проросшие глазки, похожие на желто-зеленые иглы дикобраза.
Поездка в город от его хозяйства до рынка и обратно занимала у его старой кобылы Цинцинеллы три часа. Иногда больше.
И вся эта поездка стала для Люсиль с Харкером настоящим мучением. И когда эта старая колымага, наконец, остановилась возле такого же старого и полуразвалившегося сарая, они оба выскочили из кучи картошки, под которой лежали, как два черта из табакерки на пружинах.
Оба они были покрыты грязной землей, черными, как трубочисты, с ноющими от боли суставами из-за того, что им пришлось так долго лежать неподвижно. Не помогло и то, что рессоры повозки были разбиты еще в те времена, когда лошадь была еще жеребенком; каждый камешек и колдобина на дороге наносили им синяки и ушибы.
Ее такому же грязному отцу пришлось помогать вылезти из повозки. Он едва мог ходить, и Харкер подставил старику плечо, поддерживая его, как помогают подвыпившему другу.
«В жизни больше не взгляну на картофельные вареники», заявила Люсиль.
Пока они отряхивались, из сарая вышла Анка. Одна рука у нее висела на кое-как сделанной перевязи.
«Отлично», сказала она им. «Вам удалось миновать блокпосты».
Она повернулась к вечернему
солнцу, садившемуся за гребни гор и уже готовому скрыться из виду.«Как только солнце сядет, наши люди отвезут вас к Черному морю. Оттуда вы сможете отправиться в Россию».
«Мы не намерены сбегать отсюда», сказала Люсиль с оттенком тона, не допускающего возражений. «Мы возвращаемся обратно. В замок».
«Зачем это, интересно?», спросила Анка.
«Чтобы спасти наших товарищей», ответил Ван Хельсинг. Он двинулся было к Анке, чтобы осмотреть ее руку, но она оттолкнула его, нахмурившись.
«Я должен освободить Ренфилда», добавил Харкер.
«А вместе с ним и чудовище?», спросила Анка.
«Он сражался вместе с нами», сказала ей Люсиль. «За нас».
«Но не со мной и не за меня», сказала Анка.
«Мы надеялись, что вы поможете нам», сказал Ван Хельсинг Анке. «Людьми, оружием».
«Только не для того, чтобы спасать вампира. Что касается остальных, это безнадежно». Анка была непреклонна.
«А как же Павел, Фаркаш? Это же ваши люди», сказал ей Харкер.
«Они знали, чем рискуют». Анка отвернулась, не в силах посмотреть им в глаза.
«Ну что ж, за сержанта Ренфилда я несу личную ответственность, и я намерен вытащить его из этой тюрьмы». Молодой Харкер стиснул зубы, и теперь уже не по-мальчишески.
Старик-крестьянин отвез повозку в сарай и отвязал свою старую клячу.
Анка отвела Люсиль, ее отца и Харкера в рядом стоявший дом. Это был маленький каменный домик, в котором, похоже, была лишь одна комната, с железной печкой в углу и кроватью напротив, у стены. Сквозь грязноватое окно Люсиль смогла разглядеть сортир на заднем дворе.
Отец ее стал возражать Анке: «Знаю, у вас личная неприязнь к Князю Дракуле», начал он. «Но разве нельзя забыть о ней, на время, пока мы сражаемся с гораздо более грозным противником? Использовать его, как винтовку. Вы же не питаете ненависти к какой-нибудь пуле, убивающей немца».
«Не пытайтесь сбить меня с толку своей философией», сказала ему Анка. «Он — чудовищное отродье, противное и человеку, и Богу. Пусть гниет там, в этом замке, который сам и построил».
«В таком случае мы получим помощь у кого-нибудь другого», сказала Люсиль. Но где взять эту помощь, она понятия не имела. Она чувствовала, что надежда покидает ее, как вода, утекающая в канаву.
«Где?», спросил Харкер, вечный Капитан Очевидность.
«У меня есть кое-какие идеи на сей счет», сказал Ван Хельсинг. Люсиль и Харкер повернулись к нему с надеждой в глазах.
ДАТА: 10 ИЮНЯ 1941 ГОДА.
КОМУ: ОБЕРГРУППЕНФЮРЕРУ СС РЕЙНХАРДУ ГЕЙДРИХУ, РСХА.
ОТ: МАЙОРА СС ВАЛЬТРАУДА РЕЙКЕЛЯ.
КОПИЯ: ГЕНРИХУ ГИММЛЕРУ, РЕЙХСФЮРЕРУ СС.
ДОПРОС, ПРОВЕДЕННЫЙ МАЙОРОМ В.РЕЙКЕЛЕМ, СПЕЦИАЛИСТОМ ПО ДОПРОСАМ ЕФРЕЙТОРОМ ШРЕКОМ И ЛЕЙТЕНАНТОМ ГУТОМ. Также присутствует ведущий протокол ротный писарь.
Происходящее записывается на 35-миллиметровую кинокамеру военным кинооператором.
СТЕНОГРАММА ДОПРОСА:
Допрашиваемый прибит к стене камеры большими железнодорожными костылями, вбитыми в ладонь каждой руки, таким образом, что ноги его не касаются пола. В качестве дополнительной меры предосторожности ноги скованы цепью с кольцом, закрепленном в полу.
Это было сделано, пока допрашиваемый находился без сознания, предположительно в результате воздействия солнца.
Перед допрашиваемым сооружен и установлен небольшой деревянный помост высотой сорок пять сантиметров. Он позволяет приближаться к висящему телу и осматривать допрашиваемого. С лица допрашиваемого и с частей его тела, не прикрытых одеждой, свисает обожженная кожа. Полоски этого эпидермиса были удалены, равно как и образцы его живой ткани. Эти образцы направлены в Берлин для анализа.